Глава 11"
"Военный госпиталь в Новосибирске ничем, по сути, не отличался от других таких же госпиталей, разбросанных по всей территории страны, не занятой врагом. За одним исключением: сюда в основном привозили тяжелораненых бойцов, которые нуждались в долгом и серьезном лечении. Залечив раны, солдаты и офицеры представали перед врачебной комиссией, которая выносила стандартный вердикт: в связи с состоянием здоровья – на фронт больше ни ногой, отправляйтесь по домам, если есть такая возможность, а нет – куда хотите.
Ибо что ты за боец, если у тебя нет ноги, руки или в миллиметре от сердца застрял осколок, который извлечь нет никакой возможности? Бойцы, конечно, протестовали, просились на фронт – если уж не на передовую, то хотя бы в обоз или в какую-нибудь тыловую часть, но врачи лишь устало отмахивались. Какой обоз, какая тыловая часть, если ты без ноги или с осколком в миллиметре от сердца? Бойцы матерились, со злобой и отчаяньем хлопали дверью, случалось, даже пытались затеять драку с несговорчивыми врачами, да только толку от того бывало мало.
Редко-редко какой-нибудь солдатик после новосибирского госпиталя оставался в армии. Большинство бойцов списывались подчистую и отправлялись кто куда – домой, если родные края не были заняты врагом, или куда угодно, лишь бы приткнуться к какому-нибудь теплому углу.
В таком положении оказался и старший лейтенант Федор Горюнов. Нет, руки-ноги у него были на месте, а вот что касаемо других частей тела… Четыре пули прошили его навылет, плюс тяжелый ушиб позвоночника, плюс осколком мины разворотило щеку.
Со щекой бы ладно – зажило. Правда, остался глубокий рваный шрам, так ведь и со шрамом можно жить и воевать. То же самое касалось и позвоночника. «Похромаешь малость, поохаешь, походишь с палочкой, да и пройдет!» – сказали ему врачи. А вот относительно четырех пуль навылет – тут дело было сложнее. Две пули еще ничего – прошли как сквозь масло, а вот две другие – задели какие-то важные органы. Хотя, честно говоря, Федор особо и не ощущал, что внутри у него что-то такое серьезно задето.
Ему было двадцать семь лет, а в таком возрасте, как известно, недуги исцеляются сами собою, по естественным природным причинам. Поэтому Федор осторожно надеялся, что, отлежав в госпитале, он все же сумеет упросить врачебную комиссию вернуть его на фронт, а не списывать со счетов как безнадежного инвалида. Но когда он заводил о том разговор с врачами, те лишь с сомнением вертели головами и разводили руками.
