— В десять в ресторане «Аргентум», — скромно сообщает Маша.
— Так туда ехать минут двадцать, а время уже… — Я растерянно смотрю на часы.
— Успеем, — беспечно отмахивается она. — Только, чур, я поведу.
Глава 11
— А где гелик? — с опаской уточняю я, глядя, как Маша семенит к легковому Порше.
— Мерседес пришлось вернуть, потому что у деда поясница разболелась, — поясняет она. — Сказал, чтобы на этой пердящей трахоме ездила сама.
— Я так понимаю, это цитата?
— Да. Дед Игорь очень консервативен в выборе автомобилей.
Была бы его воля, он бы всей нашей семье купил такие же мерседесы, как у него.
— Щедро, — хмыкаю я и без всякой задней мысли добавляю: — Ради гелендвагена АМГ я бы и сам с ним породнился.
Услышав это, Маша резко останавливается и внимательно смотрит на меня.
— А как ты относишься к муссу из крабов, Тимур?
Ее странные вопросы давно должны перестать меня удивлять, но по-прежнему удивляют. Вот как связаны новый гелик и еда?
— Никогда не пробовал.
— А хотел бы? — не сдается она.
— Почему бы нет?
Заулыбавшись, Маша победно кивает и открывает Порше. Выглядит она подозрительно довольной, и это немного напрягает.
— Как на земле сидишь, ей богу, — ворчу я, опускаясь на переднее пассажирское сиденье. — Надо было все же на моей поехать.
— Вы с дедом так похожи, — воркует Маша, заводя двигатель. — Это, кстати, видно по вашей психоматрице.
Я обессилено закатываю глаза.
— Даже знать не хочу, что это означает.
— Во-первых, у вас у обоих большая работоспособность, — проигнорировав мое нежелание окунаться в очередной эзотерический бред, сообщает она.
В этот момент моя голова предпринимает попытку протаранить торпеду, а потом так же резко ударяется о подголовник. Мысленно выматерившись, я торопливо нащупываю ремень безопасности. Я еще ни разу не видел, как Маша водит, но что-то подсказывает мне, что икона «Спаси и сохрани» в этой поездке точно не помешает.
— Во-вторых, — как ни в чем не бывало продолжает она, с характерным свистом покрышек встраиваясь в несущийся поток машин и заставляя водителей испуганно шарахаться в сторону.
— Это закрытость и сдержанность в проявлении чувств, заставляющие многих вас побаиваться. На деле же это только видимость, потому что в душе вы очень эмоциональные и ранимые.
— Бред, — буркаю я, раздраженно отворачиваясь к окну. Что за век такой дебильный, а? Какой только лабуды нет.
