Шунков вынужден был признать, что человек, стоящий перед ним, очень не глуп и обаятелен и под его природные чары невольно попадал всякий собеседник. Что во многом объясняло, почему он пользуется таким высоким кредитом доверия у воровского сообщества.
– У нас в поселке есть один поп, – как можно спокойнее продолжал Шунков. – Он очень старый и поэтому служит не каждый день, но уж если я его попрошу, то думаю, что он не откажет в такой малости. Исповедуешься?
– Да, – коротко отвечал Варяг. – У меня много чего накопилось на душе.
– Что ж, тогда милости прошу в часовенку. – И, повернувшись к лейтенанту, что верной собачкой шел за ним следом, Шунков скомандовал: – Приведи старика Платона!
– А если не пожелает идти, товарищ подполковник? Не арестант ведь! Мужик-то он с характером, – засомневался лейтенант.
Это было правдой. Старый Платон славился своей ершистостью и, невзирая на чины, мог обласкать такой изощренной бранью, что, слушая его, могло показаться, будто бы общаешься не со служителем религиозного культа, а с уголовником, имеющим за плечами не одну ходку.
Шунков улыбнулся:
– Не арестант, это верно. Просто так и не пойдет. Ты вот что ему скажи, бутылка «Кагора» с меня! Дескать, большой грешник приехал, – барин весело посмотрел на Варяга, – исповедаться хочет.
Лейтенант понимающе кивнул и быстрым шагом пошел разыскивать священника. Часовенка и впрямь оказалась небольшой. В ней едва хватало места десяти вошедшим. Невозможно было даже перекреститься, чтобы не задеть локтем стоящего рядом.
Через пятнадцать минут пришел старик, облаченный в епитрахиль. Одежда сидела на нем так же торжественно, как генеральский китель на пузатом самоваре. И сам он выглядел эталоном благообразия и напоминал породистого ухоженного пса. Длинная седая борода была тщательно расчесана на пробор, и по тому, как он бережно разглаживал ее скрученные концы, было ясно, что она является одним из основных предметов его гордости.
Платон выглядел настолько старым, что представлялся многим едва ли не современником Ермака.
В поселке знали, что в молодости он много победокурил и вел совсем не такую праведную жизнь, какая допустима церковным уложением. Поговаривали, что он грабил «черных» старателей. Ремесло, во все времена считавшееся очень прибыльным, а потому люди, им занимавшиеся, были весьма уважаемы. Такой человек всегда был желанным гостем едва ли не во всякой сибирской семье, а во время хмельного пиршества ему первому предлагали сытный кусок мяса.
