Она достала из сумки и швырнула Дорошину чуть ли не в лицо ламинированный прямоугольничек с буквами и цифрами. И Дорошин с преувеличенной вежливостью подписал ей пропуск. Отчего-то видеть Алену ему было невмоготу.
* * *Питер встретил необычным для него морозом и красотой, от которой даже становилось больно дышать. Или виной этому тоже был мороз? Дорошин любил этот город. Почему-то именно в Питере на него накатывало острое и необъяснимое чувство счастья. Оно возникало сразу по выходе с Московского вокзала на площадь Восстания, откуда глазу открывался уходящий вдаль Невский с едва видневшимся вдали шпилем Адмиралтейства, а налево деловито убегала Лиговка, когда-то хулиганская, а теперь до невозможности деловая.
"
"Виктор всегда пытался выкроить время, чтобы пройти весь Невский пешком, постоять перед Казанским собором, заглянуть в знаменитый «Дом книги», который все называли «Домом Зингера», попить кофе в Литературном кафе, пройти под триумфальной аркой Главного штаба на Дворцовую площадь, в тысячный раз вытереть внезапно выступившие при виде Эрмитажа слезы, проведать Медного всадника, если позволяет погода, подняться на Исаакий, а на обратном пути обязательно покормить голубей в Катенькином садике, зимой, впрочем, закрытом для посетителей.
Он отдавал себе отчет, что его пеший тур по Питеру с головой выдает провинциала, но не стеснялся, поскольку Питер, в отличие от Москвы, не страдал избытком столичности, не высмеивал назойливых и слишком зачастивших приезжих, а спокойно принимал их визиты, если и без особого радушия, то точно с аристократической вежливостью.
Эх, настоящие манеры не вытравишь, если они врожденные.
Сегодня Невский с его суетой и величием одновременно был особенно прекрасен. Новогодняя иллюминация, сделанная в виде светящихся корон, раскинувшихся над проезжей частью, заставляла замереть в восхищении. Улица выглядела как победительница мирового конкурса красоты, неся усыпанную бриллиантами диадему с горделивым достоинством. Витрины магазинов и кафе переливались как украшенное стразами платье, снег, выпавший ночью и еще не до конца раскатанный машинами, лежал пенным сверкающим шлейфом, перед которым хотелось встать на одно колено, чтобы его поцеловать.
Поймав себя на подобном дурацком желании Дорошин вдруг рассердился на себя за повышенную чувствительность, которую не пристало иметь взрослому мужчине, да еще и целому полковнику, и покосился на стоящую рядом Елену Золотареву, не видит ли она его щенячьего восторга.
