* * *Второго января Дорошин намеревался провести так же, как и первое, – лениво, тягуче-однообразно, натопив печь, улегшись на диване перед телевизором, обставившись мисочками с остатками новогодней еды, с сопящей под боком счастливой Габи, уже окончательно обжившейся в его доме и выбегающей на улицу неохотно и ненадолго, лишь для того чтобы справить свои собачьи дела.
Дорошин любил лениться и делал это основательно, со вкусом, тем более что получалось это нечасто. Вчерашний день был как раз примером удавшейся полностью лени, когда можно спать до полудня, валяться в постели, есть понемногу, но часто, выбирая в холодильнике то, что душа захочет, дремать, просыпаться снова, бездумно щелкать пультом телевизора, переключаясь с одного старого кино на другое.
Сегодняшний день он планировал провести так же, поскольку никаких мало-мальски нужных дел запланировано у него не было, но, проснувшись в восемь утра, вдруг понял, что ему надо, просто жизненно необходимо съездить в картинную галерею.
Склонская с Золотаревой говорили ему, что в связи с переездом в новое здание им придется выходить на работу в новогодние каникулы.
Вчерашний день, конечно, был исключением, но сегодня они уже точно были в строю, а значит, и ему, Дорошину, можно было включаться в работу.
Он не анализировал, что за сила гнала его в музей. Было ли это связано с необходимостью, вызванной расследованием, или ему просто хотелось снова видеть этих двух женщин, постарше и помоложе, вести с ними неспешные беседы, настроившись на одну, удивительно общую волну.
Наскоро позавтракав, он побрился, оделся и сообщил Габи, что уезжает.
– Я могу остаться в доме? – молчаливо уточнила собака.
– Можешь, только не смей залезать на диван, а то выгоню на мороз, – пригрозил Дорошин.
Псина зевнула, свернулась на своем привычном месте у печки и демонстративно прикрыла глаза в показном изнеможении.
В картинной галерее оказалось непривычно светло, пустынно и при этом шумно. Дорошин не обнаружил ни привычной гардеробщицы на входе, ни смотрительниц в залах.
Картин, впрочем, тоже не было, ни одной. Голые стены с кое-где ободранными панелями, закрывающими старую штукатурку, смотрелись непривычно и как-то по-сиротски. Двое рабочих отдирали деревянную обшивку, еще двое монтировали козлы в конце первого зала. Разговаривали они громко и грубо. Звук отражался от пустынных стен, разлетался под куполообразным потолком, множился, создавая невиданный до этого акустический эффект. У Дорошина зазвенело в ушах.
