Она пообещала отомстить.
Узнав, что мадам Гроссо пароходом отправилась на очередные гастроли, Бланш всеми правдами и неправдами достала билет на «Ундину» – на чужое имя, дабы скрыть свою причастность. Приготовила яд и замыслила убить свою собственную мать.
Однако в последний момент испугалась… передумала это делать и билетом не воспользовалась. Но тут явилось провидение в лице Эриха Шефера, который разбудил ее среди ночи и силою доставил на тот самый пароход. Причин, по которым он это сделал, Бланш не знала.
И теперь уж их не узнает никто, потому как в записке Бланш признавалась и в убийстве Шефера. После убийства же убийства она забрала из его вещей револьвер – тот самый, из которого застрелилась.
Признавалась Бланш и в убийстве Жанны Гроссо. Писала, что сперва не хотела этого делать, но, увидев, как беспечна и весела женщина, что лишила ее детства, Бланш потеряла покой и довела свой первоначальный план до конца.
* * *
Это была странная записка, очень странная. Да, фактически она давала имя убийцы и мотив. Револьвер с гравировкой, в свою очередь, давал неоспоримые доказательства. Но, ежели вдуматься – Боже, сколько здесь было несоответствий с имеющимися уже фактами!
Записку я увидела первой. Брать бумагу в руки, чтобы до конца прочесть послание, я не решилась – потому как и без учета текста обнаружила немало зацепок.
Во-первых, мельчайшие брызги крови, оросившие всю поверхность стола, кое-где – рядом с бумагой – были смазаны.
Совсем чуть-чуть: тот, кто не хотел бы найти эти мазки, не нашел бы их. Но они были.
Во-вторых, на столешнице, сразу над листом с запиской, имелся совершенно ровный прямоугольник – чистый и свободный от брызг. Можно было бы, пожалуй, предположить, что Бланш, падая, задела и чуть сдвинула лист. Но пятью минутами позже, когда я указала на не состыковку господину Вальцу, и мы аккуратно подняли лист, чтобы сравнить его величину с другими листами из альбома Бланш (а бумага была взята именно оттуда), лист с запиской оказался короче.
Короче на ширину примерно двух пальцев.
И лишь тогда все обратили внимание, что сама записка начиналась сразу с признаний – без обращения, без какой-либо подводки и даже без подписи.
– Все это было написано вверху листа, – уже сам сделал вывод господин обер-лейтенант.
