Ей никогда не нравились такие мужчины: состоявшиеся в жизни пижоны в кашемировом пальто и на дорогой машине, травмированные в детстве творческие личности с тонкой душевной организацией, сложные натуры, не делающие первый шаг до тех пор, пока не будут окончательно в чем-то уверены. Всю ее жизнь она ждала такого мужчину: чуткого, нежного, страстного, талантливого, заботящегося и готового по первому зову прийти на помощь. А еще – не способного на предательство. Вот в этом она была совершенно точно уверена.
Не прекращая целоваться, они поднялись на крыльцо, открыли дверь дома и провалились в его темноту. Охранник в машине наверняка все видел и предстоящую сцену грехопадения представлял в красках, вот только Миле, всегда заботящейся об общественном мнении, было на это совершенно наплевать.
Внутри старого дома, с пониманием относящегося ко всему, потому что видел он в этих стенах немало, они как-то быстро и незаметно для себя отпустили с поводка Кактуса и быстро избавились от одежды, которая создавала между ними раздражающую преграду.
Умный Кактус тут же куда-то исчез, словно растворился в пространстве, понимая, что не должен мешать. Они не разговаривали больше, любые слова были сейчас лишними, ненужными. Вечернюю тишину нарушало только прерывистое дыхание, мужское и женское, да еще тикали висящие на стене ходики, словно отсчитывая ритм, тик-так, тик-так, все так, все так.
Для Милы секс всегда был связан со страстью.
В первую очередь, конечно, мужской, но и сама она не оставалась безучастной, разжигая огонь из вспыхнувших искр. Таким был ее опыт, о страсти, в которой забываешь себя, всегда рассказывали подруги, о ней писали в книгах – от дамских романов, которые она любила читать для отдыха, до классической литературы. Если не испытываешь страстных эмоций, то невозможно, немыслимо, к примеру, броситься под поезд.
Сейчас, в темноте и тишине погодинского дома, Мила тонула и растворялась не в страсти, а в нежности, и эта мягкая, окутывающая ее со всех сторон перина была для нее внове.
Не существовало кремня, высекающего те самые искры, из которых разгоралось пламя, лишь легкий невесомый пух, мягко скользящий по коже, дразня рецепторы, и поднимающий откуда-то изнутри неведомые ранее волны полного блаженства, где нет ничего слишком яркого, грубого или пошлого.
