— Ничего, насколько я тебя знаю, ты обязательно найдешь мадам Галицкую номер четыре, причем довольно быстро. — Голос Ганны дрогнул, и он представил, как она прикусила нижнюю губу, ругая себя за неосторожно вырвавшиеся слова. Представил и улыбнулся.
— Как тебе там отдыхается, Мазалька? — спросил он, меняя тему, чтобы не смущать ее еще больше.
— Отдыхать не работать, — Ганна приняла подачу. — Ты знаешь, несмотря на то, что я всегда считала настоящим отдыхом лежание кверху пузом на пляже, мне тут нравится. То ли голос крови во мне говорит, то ли мне уже все равно, лишь бы не работать, но действительно нравится.
Тут так красиво, Илья, ты бы только знал. Яблони цветут, вишни, чистота везде, люди улыбаются. Вот только сегодня мне немного грустно.
— Отчего? — Он снова встревожился, старый дурак.
— У меня такое чувство, что у меня сегодня кончилось детство. — Ганна знала, что объясняет странно, но Галицкий поймет. Он всегда ее понимал, с самого первого их письма. — Я двадцать лет трепетно хранила в памяти детские воспоминания об этих местах.
Мне казалось, что стоит только купить билет, и я снова увижу озеро, реку, дамбу через ГЭС, каменистую дорожку, по которой мы с дедом ходили. И все вернется. Даже запах готовящегося завтрака. Вареные яйца, блины с джемом. Роса на траве. Стук ведра, опускающегося в колодец на длинной палке. В Белоруссии почему-то не на цепи ведра опускали в колодцы, а на палке, потом перехватывали ее руками, быстро-быстро. Я все хотела научиться, а так и не смогла.
— Я знаю, Мазалька. — Голос Галицкого звучал ласково и немного устало. Как будто в разговоре с ней его отпускало обычное напряжение и сразу накатывалась усталость от той непосильной ноши, которую он тащил на себе.
— В общем, ничего этого нет, Илюша. Бабушки с дедушкой давно нет, и дома моего детства нет, и березу, стоящую напротив этого дома, спилили, и ничего не осталось. Теперь даже иллюзий, что все можно вернуть. Я выросла наконец.
— А ты поверь, что можешь остаться маленькой.
Не тащи все на себе, дай шанс о тебе позаботиться. Вести тебя за руку, взять на руки. Ты выросла, потому что нацепила этот дурацкий колпак ответственности. Она тебя когда-нибудь придавит к чертовой матери. — Галицкий сердился и от этого говорил с ней резче, чем обычно. — Твоя самостоятельность — это поза, а не осознанный выбор. Позволь себе стать слабой, черт тебя подери.
— А зачем? — тихо спросила Ганна. Отчего-то она не возмутилась его тону.
