Так, от смеха к слезам и обратно у нее всегда шаг был таким быстрым, что она и сама не всегда замечала, как это происходит. Галицкий всегда посмеивался над этим ее качеством.
Вообще было бы здорово оказаться тут, в Витебске, вместе с Ильей. Он обладает такой эрудицией, что бы мог несколько часов подряд рассказывать ей о Шагале, его биографии, творчестве, судьбе, женах, детях и внуках. Илья вообще был прекрасным рассказчиком, поскольку обладал живым, богатым образным языком. Из него из самого мог получиться прекрасный писатель, гораздо лучший, чем Ганна Друбич, но он предпочитал шлифовать чужие таланты, а не извлекать из недр свой.
Интересно, как у него дела? Мысли об Илье пришли внезапно и больше не отпускали, вытеснив из сознания и поход в «Лiтару», и встречу с отчего-то неприятным Андрыяном Карповичем, и болтушку Аксану, и оставшийся позади красный кирпичный домик.
— Я имею полное право ему позвонить, — вслух сказала Ганна и обернулась, не слышит ли ее кто, не сочтет ли сумасшедшей, разговаривающей с самой собой, но тенистая старая улочка была пустынна.
— У него мой ребенок. Я могу позвонить, чтобы узнать, как Вовка.
Ганна созванивалась с сыном раз по пять на дню. Она знала про то, что они не уехали в Питер, а остались в Москве, что Эсфирь Григорьевна устроила внуку хорошую культурную программу, а Галицкий пропадает на работе и приезжает только вечером, злой и уставший. И про пропажу какого-то жутко ценного портсигара Вовка рассказывал тоже. Ее внимание зацепилось за слово «Фаберже», только сыну она не поверила.
При всех доходах Галицкого настоящего Фаберже у него быть не могло, так что впечатлительный Вовка точно что-то перепутал.
Из его рассказа она уловила, что у Галицкого еще какие-то неприятности, кроме убийства, про которое сын, конечно, не знал. Что ж, в этом был весь Илья — нанизывать неприятности, как рябину на длинную нитку, он умел виртуозно. Помочь ему Ганна не могла, да он и не позволил. Уже десять лет он не допускал ее в свою жизнь.
Точнее, он не допускал ее в свою жизнь никогда, с самого начала, ей только понадобилось время, чтобы это понять. А как только она поняла, то от него ушла. Окончательно и бесповоротно. За десять лет, прошедшие с того момента, не было ни дня, чтобы она не пожалела о своем решении.
То, что она не просто увлечена Ильей Галицким, а влюблена в него глубоко, тяжело, бесповоротно, стало понятно Ганне примерно после третьего их свидания.
