Может, приколоться — позвонить Милке? Ответит ее муж, злой будет спросонок, а Анатолий его спросит таким спокойным голосом:
— Это зоопарк? Можно попросить северного оленя? Такого рогатого?
Однако, что это студент так долго не возвращается? Заснул он там, что ли? Или сам «овощем» сделался?
Шутки шутками, но Анатолий всерьез забеспокоился. Больно уж нехорошее время — четвертый час ночи.
Он поднялся, встряхнулся, как собака после купания, чтобы сбросить остатки сна, и зашагал к шестой палате.
Дверь палаты скрипнула.
Анатолий вошел внутрь, огляделся.
Вокруг раздавалось только сонное, неровное дыхание больных да скрип кроватей. На потолке рисовали странные картины отсветы уличных фонарей.
— Студент! — негромко окликнул Анатолий напарника. — Студент, ты чего? Ты куда пропал?
Может, он давно вышел из палаты и отправился в сортир? Да нет, Анатолий заметил бы его…
А может, он решил сам в отместку приколоться над Анатолием, спрятался в углу и сейчас выскочит?
— Студент, не валяй дурака! — проговорил Анатолий чуть громче.
— Пошутил я насчет Светки… не было у нее ничего с Монаховым…
В душе у него шевельнулся крошечный червячок страха.
Вдруг на койке возле окна что-то шевельнулось, и раздался глухой, неразборчивый звук.
Анатолий шагнул туда, увидел Сапогова, тихого хроника, который лежал в этой палате уже седьмой год. Сапогов трясся мелкой дрожью, лицо его показалось Анатолию белым как мел. Впрочем, в палате было так темно, что трудно быть в чем-то уверенным.
— Гу! — промычал хроник, выпростав из-под одеяла левую руку.
— Гу-гу!
— Да чего ты гогочешь, как гусь! — разозлился Анатолий. — Не можешь сказать ничего, так молчи!
Хроник зажал левой рукой рот, словно боясь сказать что-то лишнее. Но в то же мгновение из-под одеяла выбралась, как самостоятельное живое существо, его правая рука, указывая на что-то за спиной у старшего санитара.
— Гу-гу! — мучительно выговорил он и снова зажал непослушный рот рукой.
— Ну что там… — пробормотал санитар и повернулся в ту сторону, куда указывала правая рука Сапогова.
Свет из окна упал на соседнюю койку, и видавший виды санитар едва не закричал, как нервная барышня.
На этой койке лежал Славик.
Мертвые глаза студента неотрывно смотрели в потолок, лицо его безобразно посинело, изо рта вывалился огромный темный язык.
— Матерь божья! — с трудом выговорил Анатолий, медленно отступая. — Задушили! Кто ж его?
Он бросил взгляд на Сапогова, но эта мысль была несуразной: несчастный хроник явно сам помирал от страха.
