Выпили на двоих графинчик английской горькой и наконец-то спокойно поговорили. Они не виделись с февраля, а сейчас уже заканчивался август пятнадцатого года.
Виктор Рейнгольдович начал с младшего сына своего друга, с Николки:
– Он прямо находка для Драценко и Юденича, кавказцы им не нахвалятся. Ты тоже не промахнулся: навел нас на Мирзабулу. Теперь это устойчивый канал связи персидских шпионов кайзера и султана с их штабами.
Лыков молча слушал.
– Юденич задумал взять Эрзерум зимой, когда турки никак этого не ожидают, – продолжил барон.
– Задача, скажу тебе по секрету, почти невыполнимая.
– Но ведь прежде русская армия брала Эрзерум, – напомнил сыщик.
– Брала, и даже дважды. Но не штурмом: Паскевичу в тысяча восемьсот двадцать девятом году город сдался без боя, а наскок отряда Геймана в семьдесят восьмом турки отбили. Мы вошли в крепость по итогам перемирия, и ненадолго. После Берлинского конгресса Эрзерум пришлось возвращать. С тех пор крепость стала намного сильнее. Германцы здорово усилили фортификации и нашпиговали их новыми орудиями и пулеметами.
В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году пулеметов не было, и то не осилили…
– Юденич ведь хороший генерал?
– Вполне на своем месте. Людей, правда, не жалеет…
– А кто их сейчас жалеет? – жестко спросил Алексей Николаевич.
– Эх, Лёха… – горестно вздохнул генерал-майор. – У тебя свой фронт, и нелегкий. Но ты все же не посылал людей тысячами на смерть. Знаешь, как это тяжело? А надо. И вот отдаешь приказ, а сам думаешь: сколько же вас обратно вернется? Если бы еще самому с ними под пули идти, легче было бы.
Не так совестно. Но генералы сейчас в атаку не ходят.
Потом вдруг замахал единственной рукой:
– Извини, говорю банальности!
Друзья махнули по рюмке, и Таубе заговорил о втором сыне Лыкова, о Павлуке:
– Он тоже герой, с какой стороны ни погляди.
Десять дней гулял по Австрии и Германии, как по Тюфелевой роще. Передал важнейшие указания Буффаленку…
– Кому? – поперхнулся водкой сыщик.
– Ему самому, что слышал.
Брюшкин получил от Федора ценные сведения и вернулся с ними домой. Сам понимаешь, чего это стоило. Война идет, все границы перекрыты, а ему трын-трава. Повесили, как помнишь, Владимира с мечами. Гордись, папаша: у одного сына георгиевское оружие, у второго – боевой Владимир."
"– Сколько уже лет Федор там? – заговорил статский советник о Буффаленке. – В каком году мы его выпустили с Сахалина? В восемьдесят девятом?
– Да. На родине он не был двадцать шесть лет.
