— Да мы люди мирные, папаша, — сказал Мазур, с умыслом употребив последнее словечко.
И его экспромт не подвел — хозяин хмыкнул:
— Я для твоего папаши еще годами не вышел. А вот песню помню — мы мирные люди, но наш бронепоезд…
— Ладно тебе, — сказал Мазур. — Шантарские мы. А сам я — с Камчуга.
— Похоже, — голос чуточку подобрел.
Значит, паромщик местный. Знает, что камчугские всегда так и говорили — не «из Камчуга», а «с»…
— Что, на беглых зэков похожи? — ухмыльнулся Мазур. — Точно?
— Наколки у тебя, родной, многозначительные…
— Молодой был, глупый, — сказал Мазур.
— Я моряк вообще-то. Военный.
— Ну? — голос определенно подобрел. — Где служил?
— Да я и сейчас служу, — ответил Мазур. — Балтийский флот, колыбель революции. Капитан-лейтенант, старпом на эсминце.
— А если якорь стоит на панере — это как?
— Ого, братишка, да ты тоже не сухопутный… — сказал Мазур обрадованно. — Когда якорь выбирают и цепь встала вертикально, но якорь от грунта еще не оторвался — это и будет панер… Рассказать, чем глаголь-гак от коффердама отличается?
— Не надо.
Погоди, собаку запру. Ты понимаешь, места у нас диковатые…
Калитка захлопнулась. Слышно было, как паромщик, грозно покрикивая и матюгаясь, загоняет пса в глубь двора. Что-то громко стукнуло, словно упала доска, — вертикально, на ребро.
— Ну, заходите, — калитка распахнулась во всю ширь.
Ростом хозяин был самую малость повыше Мазура, но рассмотреть его детальнее не удалось бы: на нем был длинный, до пят, брезентовый дождевик. И правый карман подозрительно отвисал — впрочем, это ни о чем еще не говорило, мало ли где рачительный таежный мужик мог раздобыть пистолет…
— Да уж, вид у вас… — повторил паромщик.
— Краше в гроб кладут. Я сам, понимаешь, боцманом служил. На Тихоокеанском. Даже если ты и куковал за колючкой, моряк с моряком всегда договорится… Хотя, если допустить, что ты беглый, где бы такую женщину подхватил?
— А она ко мне на свиданку приехала, — сказал Мазур. — И в батоне напильник передала, я кандалы-то темной ноченькой и изнахратил…
— Узнаю флотского по языку, — фыркнул хозяин.
Стукнула дверь. На крыльцо вышла женщина лет тридцати, в джинсах и черном свитере, довольно симпатичная, в общем, с темными волосами и бровями вразлет — крепкая, ладная, способная оправдать старую мудрость насчет коня и избы. И охнула:
— Федор, да что ж это такое? Их что, леший в бочке с грязью держал? Как вас угораздило только…
— Да вот… — с чувством сказал Мазур.
— В пожар попали, — веско растолковал Федор.
