К нему подошел, он меня домой к себе привел.
— С чего тебе в Готлинск нельзя?
Зайцев чуть помялся и ответил:
— Да я там девку одну четырнадцатилетнюю подмял на сеновале. А мать ее проведала, пригрозила донести бургомистру и начальнику полиции. А она сама дала, господин Калач, вот те крест. Потому как шалава, не глядя на возраст. Я и подался в Горош, думал в полицию устроиться. А тут Рогоза. Он обещался слово за меня замолвить.
— Значит, снасильничал ты девку?
— Нет, сама дала. Она же и на сеновал меня заманила, стерва малолетняя.
— Ну да, а ты пожалел ее, приголубил.
— Так и было. Кто же знал, что она с мамашей своей заодно? Между прочим, затребовала за молчание денег. Да все одно сдала бы меня баба. А новая власть такое не жалует.
— А тут, значит, жалует?
— Так я же сам пришел, все рассказал, а повинную голову меч не сечет.
— Ладно, будьте оба у дежурки, я к коменданту.
Калач вышел во двор.
Гауптштурмфюрер сегодня не делал пробежку, обмывался водой, увидел начальника полиции и спросил:
— Тебе чего, Калач?
— Разговор серьезный, господин комендант.
Перебежчик от партизан объявился, рассказал мне об их новом замысле.
— Иди в приемную. Я сейчас туда подойду.
Калач прошел в приемную, где сидела Елена Скорик.
Она увидела начальника полиции, побледнела и сказала:
— А господина гауптштурмфюрера нет.
— Знаю, — заявил полицай. — Ты вот что, сучка, сегодня вечером со мной пойдешь.
— Я не пойду.
— Куда же ты денешься-то? Или думаешь, что Бонке за тебя заступится? Не защитит, не надейся.
К ним подошел исполняющий обязанности коменданта.
— В кабинет! — распорядился он.
Гауптштурмфюрер и начальник районной полиции зашли в служебное помещение.
Калач слово в слово передал немцу то, что рассказал ему Зайцев, и спросил:
— Не желаете, герр гауптштурмфюрер, лично переговорить с ним?
— К черту! Сейчас не говорить, а действовать надо. Передай секретарше, пусть срочно вызовет ко мне командиров рот охраны и СС.
— Слушаюсь! Только один вопрос.
— Чего еще?
— Фишер отвалил. Теперь о ценностях Годмана знаем только мы двое. Я хочу сегодня же поделить их.
— Ты о партизанах думай, а не о золоте. Разделить всегда успеем.
— Отобьемся и разделим, да, герр гауптштурмфюрер?
Исполняющий обязанности коменданта увидел в глазах Калача зловещий огонек и сказал:
— Хорошо, Мирон, отобьемся и разделим. Слово офицера.
— Это другое дело.
Майор Шелестов на все сто просчитал действия гитлеровцев.
