– Э-Эйден? – Мой голос такой хриплый, что мне едва удается произносить слова.
– Все в порядке. – Он поглаживает мою спину крошечными круговыми движениями. – Ты не одна. Я здесь.
Я не знаю, из-за его слов это или из-за кошмаров, которые мне только что приснились.
Мне все равно.
Мои пальцы впиваются в его футболку, мой лоб прижимается к твердой груди, и я даю волю слезам.
Рыдания разрывают мою грудь, и я выплескиваю их наружу. Я даже не знаю, из-за чего плачу.
Это были всего лишь кошмары. Они ненастоящие.
Они не могут быть настоящими.
Я сильнее сворачиваюсь калачиком на коленях Эйдена и крепче прижимаюсь к нему. Он настоящий. Его тепло и странное чувство защищенности, которое я испытываю в его объятиях, реальны.
Кошмары – нет.
Эйден кладет руку мне под ягодицы и притягивает к себе, так что я сажусь к нему на колени. Я обвиваю ногами его талию, душа.
Он не жалуется.
Он молчит, поглаживая меня по спине, волосам и тыльной стороне руки.
Я не могла бы быть более благодарна за его спокойное, похожее на якорь присутствие.
Он здесь, но он не разговаривает. Он позволяет мне справиться с этим самой.
В последний раз, когда у меня был подобный эпизод, как ни странно, два года назад, сразу после моего первого дня в школе, тетя и дядя взбесились.
И я имею в виду, они действительно взбесились.
Я подумала, что тетя была монстром, и ударила ее. Я кричала и проклинала ее. Я не останавливалась до тех пор, пока дядя не выставил ее из комнаты.
Когда я пришла в сознание, тетя не переставала спрашивать меня, что я видела. На ее лице было такое выражение ужаса, словно ее вот-вот стошнит. Утром они отвезли меня к доктору Хану, и я почти полгода проходила сеансы терапии.
С тех пор я избегаю кошмаров, или, по крайней мере, сильных, калечащих, которые кажутся такими… реальными.
В течение последних двух лет я не беспокоила тетю и дядю своими кошмарами, даже когда мне нужно было поплакать на чьем-нибудь плече. Даже когда то, что я увидела – то, что я почувствовала, – напугало меня до чертиков.
Странно, что Эйден, мой мучитель и кошмар наяву, играет роль, которую никто из них не играл.
Как он может быть тем плечом, на котором я плачу?
Все еще сжимая его футболку, я смотрю на него снизу вверх. Его брови сведены вместе над глазами самого темного цвета, который я когда-либо видела у него. Черты его лица выражают глубокую озабоченность.
У меня перехватывает дыхание.
