И в процессе проскальзывает пальцами по тыльной стороне правой ладони. На ощупь определяет кольцо, задерживается на нем и выдыхает шумно, прикрывая глаза.
Ногтями впивается в мою кожу, и я сам убираю руки. Большим пальцем прокручиваю на безымянном обручалку. Не снимал ее ни разу за все годы, но именно в этот момент она огнем прожигает. До кости.
– Но вы правы, Ева. Я не должен был, – прячу ладони в карманы. – И этого больше не повторится.
Не повторится. И не потому что я не хочу. Я, наоборот, чувствую себя так, будто вот-вот рухну замертво, отключенный от системы жизнеобеспечения под названием «Ева».
Однако она не заслуживает всего того дерьма, которое сидит во мне.
Яркой, активной, жизнерадостной, ей нечего делать в моем болоте. Она только вынырнула из одного. Не до конца, но… я помогу Еве избавиться от Меркунова.
На этом все.
– Надеюсь, Тимур Викторович, вы сдержите свое слово, – произносит дрожащим голосом. И бросает косые взгляды на мои руки в карманах.
– Мама, я замар-лался, – влетает в кабинет Владик.
Протягивает жирные ладошки. – Идем помоем?
Ева меняется в лице, как по волшебству. Светлеет, теплеет. Лихорадочно стирает слезы. Мило улыбается, приседая к сыну.
– Поросенок, – ласково отчитывает его. – Ты по дороге что-то запачкал? – с едва заметной настороженностью кивает на дверь. Да все равно, даже если испачкал. Ребенок же.
Отмерев, я возвращаюсь к столу, нахожу салфетки в одном из ящиков. Протягиваю Еве. И она на автомате принимает. Дотрагивается случайно до моих пальцев, мельком скользит к безымянному.
Отворачивается, направляя всю свою нежность на сына.
– Так, протерли немного. Давай под кран, – обхватывает крохотную ручку. Ведет Владика к выходу.
– С мылом, – важно поучает ее малыш. И я усмехаюсь, провожая их взглядом.
После хлопка закрытой двери мой кабинет опять погружается во тьму и холод. И только кольцо продолжает пылать. Задумчиво прокручиваю его на пальце, неторопливо приближаюсь к ящику с фотографией жены. Выдвинув, долго смотрю на перевернутую рамку.
– Ураганчик, стой, – из холла доносится мелодичный женский смех, чуть приглушенный, будто Ева намеренно сдерживает себя. А следом – топот детских ног.
– Мам, поймай, – разыгравшись, с придыханием вскрикивает Владик. – А к папе можно? – раздается у самой двери.
Громко. Звонко. Четко.
Хлестко, как выстрел. И так же смертельно.
Не списать на ошибку. И чертовски сложно игнорировать.
– Тш-ш-ш, – звучит испуганно. А потом шаги отдаляются.
