Да, мне было тяжело… и на суде я тоже не был. Но я хотел уберечь тебя от такой правды. – Владимир Михайлович тяжело вздохнул, удивленно посмотрел на две тлеющих в пепельнице сигареты, затушил одну. – Мы в то утро с Галей очень поссорились… уже не помню, с чего началось, но знаешь, так бывает в семейной жизни – слово за слово… Она вспылила, оделась и ушла… она никогда не бегала, я всегда делал это один, а тут… надела спортивный костюм, кроссовки и побежала… – Он вдруг закрыл лицо руками: – Если бы я тогда побежал за ней…
Василиса почувствовала, как по щекам текут слезы, соскальзывают по подбородку на шею, к ключицам.
– Ну вот… – Отец потянул ее за руку, усадил, как в детстве, на колени, обнял и прижал голову к своему плечу: – Ну, что ты…
– Ты должен был раньше сказать… – всхлипнула Васёна.
– И что – ты не полезла бы? – вздохнул Владимир Михайлович, поглаживая ее по волосам. – Ты ведь моя дочь, Васька… и я это хорошо знаю. Поэтому поезжай и сделай то, что решила. Я просто хотел, чтобы ты была готова к такому повороту.
– А ты сам… ты сам вообще видел этого Вознесенского? Ну, кроме как на фотографиях?"
"– Мне разрешили свидание с ним до суда, – снова вздохнул отец. – Тоже, конечно, не без помощи влиятельных людей, в нарушение всех правил… Но этот слизняк даже не мог вспомнить, как она выглядела… я показал фото, он его рассматривал так, словно видел впервые… ну, немудрено – двенадцать эпизодов… Где ему помнить каждую убитую им женщину… а я еле сдерживался, чтобы не вцепиться ему в горло… Знаешь, о чем я жалел тогда? О том, что смертной казни у нас нет.
Почему этот сопляк, едва начавший жить и уже лишивший этой самой жизни одиннадцать девушек, будет по-прежнему каждое утро просыпаться, пусть и за решеткой, а они никогда уже… Я все думал: ну вот ты вырастешь и когда-то спросишь о матери. А я не смогу тебе ответить, что тот, кто отнял ее у нас, понес справедливое наказание – справедливое, а не те двадцать пять лет пусть и арестантской, но все-таки жизни.
– Что ты мог с этим сделать? – всхлипнула Василиса.
– Убить его? Это как-то вернуло бы маму?
– Это отняло бы у тебя и отца, Васька… и я только потому удержался, – крепче прижимая дочь к себе, пробормотал Стожников. – Но мне и в голову не могло тогда прийти, что спустя двадцать лет ты вдруг решишь копаться в этом деле.
– Выходит, это судьба… Только знаешь, папа… мне все сильнее кажется, что это дело какое-то странное, – вдруг не выдержала Василиса, осторожно освобождаясь от отцовских рук и подходя к окну.
