Но размышлять над тем, почему это случилось, было некогда.
Вечерело, и в таверну начали приходить гости. И наши бравые работяги, идущие из леса с охапками дров из хвороста, а то и с мешками угля, и просто горожане, желающие отобедать. И нам с Карлом предстояло как следует потрудиться. А о странном поведении удравших работниц пришлось на время позабыть.
Наш плов понравился публике.
Крупа эта, как я сказала, была редкостью, и ее пробовали сначала из любопытства. А потом уже заказывали еще — потому что вкусно.
Разумеется, пришли и музыканты. Почему б не подработать в такой славный денек?
А вот пива не хватило.
За всеми этими волнениями, делами и беготней мы с Карлом катастрофически позабыли попросить у шкафа еще.
Поэтому когда Карл опустошил последний бочонок, я со всех ног помчалась наверх, за добавкой.
Пока по лестнице неслась, только и успела подумать, что не очень удачное место мы выбрали для нашего шкафа. И даже малодушно помыслила об измене шкафу где-нибудь внизу, в погребе.
С чем-нибудь еще, вроде ниши.
Но тут же отмела эти мысли, потому что… наверное, шкафу было бы обидно.
Как выглядит обиженный шкаф, я уже не успела подумать.
Потому что, распахнув дверь в комнату Карла, я увидела папашу Якобса, сидящего прямо посередине!
Он был грязен. Одежда его была разорвана и окровавлена.
Колпак съехал почему-то на один глаз. Второй был вытаращен как от боли и совершенно безумен.
Папаша Якобс сидел у того самого шкафа, вцепившись в него, словно в колени стоящему над ним человеку, и выл взахлеб:
— Ну, да-а-ай!.
. — и меленько тряс шкаф.
Жутчайшая картина!
От неожиданности я так и встала столбом на пороге!
Сначала даже решила, что он —привидение. Или, например, я сошла с ума.
Но за папашей Якобсом тянулся длинный грязный след. Он истоптал всю медвежью шкуру. Да и кровавыми руками залапал шкаф, цепляясь за его створки.
Так что ничего мне не чудилось! Это точно был он!
Внизу шумели и кричали. Играла музыка и топотали тяжелые башмаки отплясывающих.
Люди смеялись, разговаривали, еле. Так что вопли папаши, даже если они и долго продолжались, никто не услышал.
А он как будто бы не соображал ни где он, ни кто перед ним.
Он был одержим лишь одной идеей — вытрясти из шкафа то, о чем истово мечтал.
— Да-а-ай, — жутко, безумно тараща глаз, тянул он.
Его обломанные и обкусанные грязные ногти скребли по дереву.
— Дай…
Не помня себя от ужаса, я заверещала так, что окна задрожали.
