Они еще до конца не уверены в том, что ты все знаешь, но постараются это выяснить. Тебе нужно выиграть время и подумать, как защитить свою Юлю и ребенка.
Степнов лишь окинул бывшего нача тяжелым взглядом и снова глубоко затянулся.
— Вам-то зачем это нужно? — Саша, во-первых, у меня у самого дочери, и я тебя прекрасно понимаю. Во- вторых, таких «Мельнихов» на нашем веку было и будет, — Шведов небрежно махнул рукой и, взглянув ему в глаза, добавил: — Главное, что район находится в нужных руках.
Мы ведь и не с такими проблемами справлялись, не так ли? Степнов ничего не ответил, сделав очередную затяжку.
— Самое правильное, что ты сейчас можешь сделать — это отключить эмоции. Ты это умеешь. Отключить и действовать так, если бы это все не касалось твоей семьи, холодно и точно. Потому что совершишь ошибку и все потеряешь. Снова, — ровным голосом, словно раздавал задания на очередной планерке, проговорил полковник, все также глядя парню в глаза.
Во взгляде Степнова что-то промелькнуло, словно по открытой ране полоснули чем-то острым — боль, отчаяние — лишь на миг.
И снова в них вернулось прежнее стальное выражение. Этот его взгляд. Такой, что пробирает до костей, холодит все изнутри, буквально выворачивает наизнанку. Не зря он когда-то из всех оперов выбрал именно его, не зря."
"Не дожидаясь ответа, Константин Николаевич развернулся и медленно направился в сторону проспекта, где возле обочины был припаркован его автомобиль.
Когда силуэт начальника растворился где-то в конце аллеи, а от сигареты остался лишь фильтр, Саша опустился на лавочку и достал из пачки еще одну. В последнее время он курил только за пределами квартиры, на крайний случай, на балконе или лестничной площадке, хотя раньше в комнате всегда стояла пепельница, заполненная окурками. Даже на улице, когда у него выдавались редкие прогулки с Юлей и Данькой, он старался не дымить в их присутствии.
Впервые он ограничивал себя в чем-то ради других.
Да что говорить, с Юлей он через многое прошел впервые. Научился ждать, а не идти напролом. Просить прощения и надеяться, что действительно простят, сердцем, душой. Стал ценить чужой мир и желания других. И сам давно стал другим. И никогда уже не сможет вернуться к себе прежнему. И сейчас, когда в его погруженной во тьму жизни только-только забрезжил слабый свет, он не позволит этим ублюдкам снова швырнуть его в бездну.
