– Столько лет позади, мне казалось, что я давно примирилась со своей утратой, пожалуй, даже простила. По большому счету я была во всем виновата ровно так же, как и Олег. Я тоже согласилась с тем договором. Я тоже изменила Олегу. Пожалуй, я тоже его предала и получила по заслугам. Но я оказалась готова простить только его. Не ее. Не эту избалованную сучку, которой с детства папочка покупал все, что ей захочется. Даже мужа.
– Не надо так говорить! – взвился Сергей. – Вы же совсем ее не знали, Иринку. Она была удивительным человеком, честным, и искренним, и неиспорченным, несмотря на всю папочкину любовь.
К примеру, когда мы оканчивали школу, то она не набрала баллов, достаточных для поступления в мединститут. Наверное, ее отец мог использовать свои связи, куда-то нажать, кому-то позвонить, но она отказалась. Понимаете, не хотела жить по протекции, считала это неприемлемым и пошла в медучилище. Если бы вы только знали, как Михаила Валентиновича это корежило. Дочь профессора Малиновского – и будущая медсестра.
Стыд, позор… Как он ее ломал, Иринку, вы бы только знали, а она оставалась спокойной и безмятежной, словно горное озеро. Поднимет глаза, а в них холодная решимость, не сдвинуть, не обойти. Вот какая она была.
– Сергей, вы что, знали Ирину? – аккуратно спросила Патриция.
У нее было такое чувство, будто мир вокруг нее сходит с ума, теряет привычные очертания, смещается то ли в полусон, то ли в непонятный, путающий сознание морок. Если сейчас выяснится, что рядом с ней еще один человек, который знал Девятовых до этого, она, пожалуй, с ума сойдет.
– Знал ли я Иринку? – Сергей вдруг усмехнулся – очень горько, почти обреченно. – Я знал ее, как себя, потому что мы фактически вместе росли. Наши родители дружили, мои и Малиновские. Мы ходили вместе и в детский сад, и в школу, всем казалось само собой разумеющимся, что мы поженимся, когда вырастем. Малиновский не возражал, потому что я из очень приличной семьи, – тут Сергей снова горько усмехнулся, – для него это имело значение, поверьте, поэтому против нашей дружбы он не возражал.
А уж когда я поступил в институт, а Булочка нет, то и подавно. Он боялся, что на нее позарится кто-то недостойный профессорской дочки, а я был своего рода защитой, гарантией. Не говоря уже о том, что он стеснялся того, что его дочь учится на медсестру.
– Булочка? – воскликнула пораженная до глубины души Патриция. Кажется, она начинала кое-что понимать.
– Да, вы же видите, что Иринку трудно назвать худышкой.
