То, что я тогда испытывала, похоже на сегодняшнее мое ощущение, как слабый ветер с моря на полноценный, все на своем пути сметающий смерч.
Адиль убирает мою руку, смотрит в глаза мне, гипнотизируя чернотой расширенных зрачков, тянет молнию брюк вниз, выпуская на волю большой крепкий член.
Я хочу смотреть вниз, но не могу. Он не пускает.
Адиль легко приподнимает за ягодицы, чуть смещается вперед, чтоб я могла коленями встать по обе стороны от него на сиденье… И неумолимо натягивает меня на себя, быстро, жестко, до конца сразу!
Так, что его становится и внизу невероятно много, до боли, до слез из глаз.
Я только и могу, что потрясенно ахнуть и задрожать от переполнения эмоциями. Все через край! Все слишком!
— Еа лаху мин харен… Какая горячая… — шепчет он, снова прихватывая меня за затылок и властно целуя. Ощущаю опять во рту агрессивный напор языка и это, вкупе с бешеной наполненностью внизу, сводит с ума. Томит и размазывает, словно джем на горячий тост… Я, кажется, могла бы вечность так просидеть, не двигаясь, не шевелясь, нанизанная на него, словно бабочка на обжигающий стержень… Но Адилю, конечно, мало.
Он перехватывает второй рукой меня за талию, прижимая еще теснее к себе и начинает двигаться, ритмично и быстро, еле выходя и врываясь обратно жестким завершающим толчком.
И если я до этого думала, что переполнена, и больше ничего не захочу, то тут сразу приходит понимание, что вообще мало мне! Что надо больше! И он дает мне это больше, многократно, в сто раз, в тысячу!
Я выгибаюсь, не в силах контролировать себя, сходя с ума от порочности происходящего, от его поцелуев, его коротких, но совершенно не щадящих, бешеных толчков, от его слов, которые я вообще не понимаю! Но это не мешает млеть от них! И пахнет он так, что у меня слюни текут, хочется его попробовать, покусать даже.
И я не отказываю себе в этом удовольствии, впиваюсь в мощную шею, Адиль хрипит едва слышно, отрывает меня от себя, перехватывает за затылок опять, смотрит так зло, так горячо… Ах… Я с ума схожу, просто умираю от каждого мгновения этого безумства, этого кайфа невероятного…
— Адон мэдэ… — рычит он, усмехаясь, а затем закрывает мне рот жесткой ладонью… И ускоряется!
Кресло под нами, роскошное, широкое вип-кресло, опасно и ритмично скрипит, и мне остается только верить, что за какофонией из нескольких голосов на сцене этого не слышно.
Хотя, даже если и слышно… Плевать!
— Энутаф… Кончай.
