В коридоре, куда мы вышли, все серое и выцветшее, а светильники, жужжащие над головой, покрыты пылью и тушками насекомых. Здесь нет ничего, что наполняло бы это место… жизнью.
Боже, да как он вообще умудряется здесь оперировать? Это больше похоже на морг, чем на больничную палату. И мне точно не хотелось бы умереть в подобном месте, хотя похоже, что многие другие тут умирали.
Тут смердит стерильной смертью.
Мы проходим мимо стола, заваленного инструментами, некоторые из них – острые. Если я проткну ему яремную вену, то он не сможет поднять шум и умрет в течение нескольких минут.
И тогда мне удастся сбежать. Понятия не имею, что я буду делать, когда выберусь отсюда, но надеюсь, что где-то там будет помощь.
Бросив на доктора Гаррисона быстрый взгляд, я отмечаю, что его взгляд устремлен только вперед, он твердо намерен забрать меня себе. Я хватаю с металлического стола скальпель, однако он слышит мое движение и, когда я заношу руку, отшатывается вправо. Вместо того чтобы вонзиться в шею, нож скользит по его затылку.
В лицо мне брызжет кровь, и я отворачиваюсь, прикрывая глаза.
Он громко вскрикивает, разворачивается и наносит мне еще один удар сзади, от которого я падаю на безжалостный пол.
Я неудачно приземляюсь на копчик и взвизгиваю от боли. Мой позвоночник пронзает боль, у меня перехватывает дыхание, и он оказывается на мне прежде, чем я успеваю сообразить, что делать дальше, что уж говорить о дыхании.
– Сука! – кричит он, обхватывая мою шею руками, и грубо прикладывает головой о бетон.
В глазах вспыхивают звезды, и на несколько секунд я перестаю что-либо видеть. Такое ощущение, будто мой затылок раскололи пополам, но руки, сдавливающие мою шею, выводят меня из этой ямы агонии.
Мной овладевает паника, настолько сильная, что кажется, будто по моим венам течет яд. Я впиваюсь в его руки ногтями, оставляя кровавые царапины, но его это не останавливает. Лицо доктора Гаррисона искажено яростью, зрачки расширены так, что глаза кажутся почти черными, а зубы обнажены, выставляя каждый его кривой желтый зуб напоказ.
Дергаюсь и сопротивляюсь, но его хватка не ослабевает. И тогда моя жизнь проносится перед моими глазами, словно старая кинолента.
Я вижу свою мать, одаривающую меня одной из своих редких улыбок, когда я говорю что-то смешное. Отца, откинувшегося на спинку кресла и кричащего на футболистов в телевизоре – это самая бурная эмоция, которую я когда-либо у него наблюдала.
