Наклоняю голову, в полной уверенности, что вижу на окне отпечаток руки.
Если не считать жуткой ладони, то, когда сижу здесь, я чувствую комфорт и ностальгию. По тем временам, когда другая версия меня смотрела в это окно, где в темноте притаилась моя тень и наблюдает за мной. Когда я ненавидела каждую секунду, но все равно вела войну с ним, не зная из-за того ли, что мне страшно, или потому, что мне это нравится.
– Дорогая, ты видела свои круги под глазами? Их трудно не заметить. Они совсем черные. И это в твой день рождения.
Моя мама пытается быть милой. Заботливой. Обеспокоенной. И, честно говоря, это чертовски утомительно. С тех пор как я вернулась домой, она так старается… ну, не знаю… наладить отношения со мной или что-то в этом роде. Конечно, отец даже не потрудился присоединиться к ее усилиям, но я не могу найти в себе сил, чтобы переживать по этому поводу.
Должно быть, похищение дочери заставило ее осознать, насколько испорчены наши отношения. Кто в этом виноват, я уверена, она ответила бы по-разному – в зависимости от настроения.
Но она старается. Поэтому будет справедливо, если я постараюсь не выгонять ее из дома. Да еще и в мой день рождения. Я и так уже вымоталась, а тут еще эти темные круги.
Зейд разбудил меня в спальне, полностью усыпанной розами, и великолепный черный нож с пурпурными прожилками на рукоятке. Я все лучше управляюсь с ними, дело движется, и его подарок стал свидетельством его веры в меня.
Потом Дайя захотела позавтракать вместе, а теперь ко мне пришла мама, и все, чего я хочу, – это вздремнуть.
Общение с людьми все еще утомляет меня.
– Консилер все исправит.
– Может, тебе стоит снова пожить у меня? Уехать подальше от этого… варвара…
Я фыркаю, а затем начинаю смеяться уже во весь голос. Что-то в том, что моя мать назвала Зейда варваром… смешно. Правдиво, но все равно смешно.
Моя мать смотрит на меня так, словно я сообщила ей, что побрею голову налысо, проживу остаток жизни в фургоне и начну курить кальян.
На самом деле звучит не так уж и плохо.
За исключением, может быть, части про волосы.
Закусываю губу, чтобы сдержать смех, продолжая ухмыляться, и она расстраивается еще больше.
– Не понимаю, как ты можешь смеяться, связавшись с преступником, – бормочет она, отворачиваясь с обиженным видом.
– А если я сама преступница? – спрашиваю я.
Она вздыхает.
– Аделин, если он заставил тебя что-то сделать…
Я закатываю глаза.
– Он не заставлял меня ничего делать, мама, остынь. И я в порядке. Правда.
