– Дорогой мой друг Джино, Антон не только ценитель искусства, – вещал важно папа, – но и музыкант, и музыкант, смею заметить, популярный!
– Господин Бартолини говорит, что вкладывал деньги в музыкальную индустрию, – говорил, между тем, как робот, гнусавый переводчик, – и поэтому очень уважает музыкантов.
– Только тот, кто умеет слушать музыку, сможет стать ее проводником в человеческий мир, – поднял указательный палец вверх Томас, и на какое-то мгновение мне показалось, что музыка – это загадочное существо, живое и весьма странное.
Как Тропинин. – А еще Антон талантлив, как же без этого! Поцелован музой, окрещен талантом, вдохновен самой жизнью!
Я чуть не закатила глаза. У «поцелованного музой» едва заметно дернулся уголок губ. Я, присев рядом, незаметно коснулась его крепкого предплечья. Он же в ответ сжал мою ладонь.
– Талантливый музыкант! – вскричал итальянец, и в его вроде бы добродушном взгляде появилось что-то хищное и хулиганское. Наверняка ему, человеку богатому и влиятельному, имеющему дело с индустрией шоу-бизнеса, не раз и не два представляли «талантливых».
– Великолепно! Пусть он сыграет мою любимую песню!
– Какую же, позвольте узнать? – полюбопытствовал Томас. Он, как и всегда, пребывал в блаженном неведении, считая, что миллиардеру крайне интересно слушать о чьих-то талантах.
– Разумеется, «Вернись в Сорренто», – сказал гундосее, чем обычно, переводчик, выслушав эмоциональную речь итальянца. – Пойте, – велел он Тропинину. – Господин Бартолини не любит просить дважды.
Но, – поднял палец вверх мужчина, копируя итальянца, – он любит караоке.
Злая Катя внутри меня зааплодировала. Это ж надо, великому Кею приказали петь!
Сейчас чье-то ЧСД пойдет трещинами и развалится.
Однако лицо Антона оставалось вполне себе спокойным.
– Это, как бы сказать, – замялся на мгновение Томас, – сынок играет тяжелый рок.
Переводчик едва заметно поморщился – видимо, подобную музыку не ценил, однако вновь перевел слова папы своему шефу.
– Тяжелый рок! – восхитился господин Бартолини еще больше и даже вскочил.
– Я люблю любой рок! И тяжелый и легкий! Тогда я хочу Лучо Баттисти! «Моя вольная песня»! – И он напел ее на родном языке.
– Никогда не слышал, – покаялся Томас."
"И не услышишь, папочка. Кое-кто настолько высокомерен, что играет только за деньги, ха-ха.
– Но ведь прекрасного на свете так много, а я один, – сам себя оправдал папа. Он никогда не страдал заниженной самооценкой. – Сынок, споешь? И я послушаю.
