Макарка тоже становится беспокойным, когда я много нервничаю.
Мой малыш. Ни к чему ребенку такие страдания. Нужно быть сильной ради него.
– Уф, чуть не опоздала! – запыхавшаяся Катя забегает в комнату. – Пробки жуткие! Ненавижу утро понедельника. А кто это у нас тут так сладко чмокает? – наигранным детским голосом подруга обращается к моему сыну. – Мамка убежит по делам, а мы с тобой гулять пойдем. На коляске будем кататься.
– Катюх, я что-то не уверена, – делюсь своими сомнениями с подружкой.
– Советовать ничего не буду, – отрезает она.
– Ты меня все равно никогда не слушаешь."
"– Ты просто не знаешь Мирона, – пытаюсь оправдаться я.
– И узнавать не хочу. Ох, наелся, – переводит тему. – Смотри, как отвалился! Забавный такой. Давай его сюда.
Передаю ребенка подруге, и запахиваю полы халата.
– Так ты идешь или нет? У меня дела после обеда, так что если собралась – шуруй давай, пока я добрая. А мы с тобой, щекастик, пойдем менять подгузник.
Надеваю платье и укладываю волосы. Не хочу предстать перед Мироном в образе потасканной заботами мамочки грудничка.
Снова вижу в зеркале такой забытый образ. Пухлые губы. Карие глаза. Широко распахнутый взгляд. Волосы темного, почти черного цвета, что спадают на плечи легкими волнами.
Белоснежка. Так ОН называл меня.
Ты моя Белоснежка.
Не знаю, что руководит мной в этот момент, но я достаю с полки широкий красный ободок. Он очень подходит платью.
– Белоснежка… – шепчу одними губами, понимая, что вправду похож.
Воспоминая врываются в сознание острой болью.
Стирают барьеры и преграды, что я ежедневно старательно возвожу там, во избежание радужных картинок из прошлого, которые теперь перепачканы в крови моих сердечных ран.
«Я никому тебя не отдам. Никому, слышишь?» – слова Мирона терзают изнутри. Я слышу их слишком часто. От них очень горько. Порой, кажется, что эти короткие фразы из прошлого могут убить.
Московские улицы встречают меня довольно жарким утром.
Сначала мне хотелось уладить все поскорее, и я спешила на встречу с бывшим.
Но потом, чем ближе оказывалась к зданию его компании, тем медленнее и тяжелее становился мой шаг.
Моя дорога на Голгофу.
Перед стекло-бетонной махиной, я окончательно замедляюсь.
Страх за свою жизнь и жизнь сына буквально вынуждает меня двигаться вперед, следуя по пятам. Если обернуть – попаду в его цепкие лапы.
Я нарочно представляю перед собой уродливые морды коллекторов. Вот для чего я здесь. Чтобы больше никогда их не видеть.
Это придает уверенности.
