А от нас до вашей деревни, считай, двадцать километров.
– Спасибо, ребята. Мне очень приятно ваше внимание, – растрогалась я. И даже чуток приобняла Романа. И Лену Елизарову, которая тоже ко мне бросилась.
– А правда, что вас Покровский спас? Баб Зина в магазине рассказывала, что он как супергерой вас на руках вынес.
– Прям как супергерой? – поддразнила я Лену. – Неужто баб Зина – поклонница Марвел?
– Ну, это я уже, конечно, от себя добавила, – захихикала Елизарова. – Так правда? Как в кино про любовь.
– Ты дура, Ленка? Марьванна была замужем за его сыном!
– И че теперь?
– Так! – возмутилась я.
– Хватит. Спасибо, что беспокоились обо мне. Мне очень приятно. А теперь давайте-ка, топайте на урок, не то опять полкласса опоздает. И директор сделает мне выговор.
Выпроводив детей, тайком выглянула в окно. Зачем? Непонятно. Отсюда не было видно подъезда к школе. И я не знала, приехал ли за мной Иван, как обещал, или опаздывал."
"Стоило о нем подумать, как меня опять начинало бомбить от эмоций.
Те убивали меня своим многообразием, несмотря на то, что нам с Покровским удалось выработать общий подход к происходящему между нами. Или как раз поэтому. Ведь подход этот был довольно сомнителен… Унизителен. И стыден.
Все потому, что при свете дня мы продолжали играть в невестку и свекра.
Тогда как под покровом ночи… Господи, как стыдно.
И ведь стыдилась я не того, что происходило. А того, как это было…
Мы ужинали. Пересказывали друг другу деревенские сплетни или делились планами на день.
Могли обсуждать что угодно. Наше нехитрое хозяйство, как у Сергеевны на этот раз удался квас, или премьеру нового фильма. Я могла рассказывать истории из детства или своей учительской практики. Покровский – о проблемах с поставками удобрений и про нашествие саранчи. Выполнив же обязательную вечернюю программу, мы чинно желали друг другу спокойной ночи. И расходились по своим комнатам. Я принимала душ, укладывалась в кровать, обязательно что-нибудь на себя надев (мы же приличные люди!), и долго-долго, порой не один час лежала, томилась, крутилась с боку на бок, пока ручка на ведущей в мою комнату двери не проворачивалась с характерным звуком, который, кажется, навсегда въелся мне в подкорку.
Иногда мои ожидания оставались напрасными. И Покровский не приходил. Тогда, невыспавшаяся и измучанная, я плелась на кухню, где мы за завтраком опять делали вид, что я не ждала, а он не боролся с собой. Так могло продолжаться два дня, три.
