— Ты же понимаешь, что я не могу дать никаких гарантий? — встретил меня вопросом Шайн. — Неизвестно, как переход скажется на ее состоянии.
В кабинете остро пахло табаком. Обычно Шайн курил на улице, и повисший в воздухе дым показывал, насколько он нервничает.
— Я не смогу быть спокойным, оставив Иду в институте, — ответил, протянув ему тетрадь. — Это для эликсира подойдет?
Быстро, но внимательно ее осмотрев, Шайн кивнул и в свою очередь передал мне исписанный лист вместе с набитой лекарствами сумкой.
— Я буду навещать ее два раза в день. Здесь подробные инструкции насчет того, что и как нужно делать в мое отсутствие. И, Нор… — последовала короткая пауза. — Я правда не могу дать никаких гарантий, что после перехода через свет ей не станет хуже.
— Но если она останется здесь, никаких гарантий тоже нет. Ведь так?"
"— Я бы сказал, — не отводя взгляда, произнес Шайн, — что она в любом случае не переживет грядущую ночь и мои инструкции тебе не понадобятся. Как бы нам всем ни хотелось обратного.
Не став спорить и в очередной раз подавив поднимающиеся из глубин души эмоции, я вошел в смежную комнату. Ида лежала в той же позе, что и до моего ухода. Бледное, сливающееся с тоном простыней лицо оставалось все таким же бесстрастным, окутанным легкой вуалью умиротворения. Если бы не усилившиеся тени под глазами, можно было бы подумать, что она просто спит.
Посмотрел на нее несколько долгих секунд, после чего осторожно взял на руки. Каскад спутанных волос загорелся под лучами заглянувшего в окно закатного солнца.
Но ни солнце, ни даже мое яркое сияние не заставили сомкнутые веки дрогнуть.
Запечатлев на холодном лбу короткий поцелуй, — как испокон веков делали фениксы, желая поделиться с кем-то благословением Пресветлого, — прижал Иду к себе и решительно шагнул в открывшийся световой проход.
Ида
Я никогда не была в пустыне и могла только догадываться, как чувствует себя затерявшийся в ней человек. Но сейчас ощущала себя именно таким человеком, много дней находящимся под неумолимым палящим солнцем, страдающим от жажды и нестерпимой сухости во рту и даже глазах.
Под веки словно насыпали колючего песка, малейшая попытка пошевелиться причиняла нестерпимую боль во всем теле.
С трудом приоткрыв глаза, увидела перед собой лишь абсолютную черноту.
«Пресветлый, я что, ослепла?!» — промелькнула в гудящей голове ужасающая мысль.
Сознание было сонным и ватным, застланным пеленой путающего мысли тумана.
