С тех пор утратила я стольких… оплакать всех — не хватит глаз!Все было, было, было прежде, кружит веков круговорот,О смерти думаю с надеждой: а вдруг забвенье принесет?Как погребальные покровы, простерлось время надо мной.Века черны, века багровы, века покрыты сединой…Несколько мгновений царила угрюмая тишина, которую прервали тихие всхлипы.
— Я не знала… — плакала Фаури, — я не думала, что это будет так… так страшно!
— М-да, — бормотнул Челивис, — лучше б ты про оборотней читал…
Пилигрим резко обернулся к незадачливому стихотворцу:
— Ты, гордость силуранской поэзии!.
. Тебя за твои стишата уже били? Или сейчас первый раз такое будет?
Только теперь, когда отзвучали последние строки, до поэта дошла его бестактность. Но упрямство и самолюбие помешали ему признаться в этом.
— Я же предупреждал! И я со всем уважением… там нет ничего оскорбительного…
— Ты что, не понял: она плачет! — выдохнул Пилигрим. Он быстро взглянул на Фаури, утирающую слезинки, содрогнулся от такого невыносимого зрелища и бросил Рифмоплету самое страшное, что мог придумать: — Палач!
Поэт вскинулся, вскочил, словно его ударили:
— Ты… ты не смеешь так со мной!.
.
— Не смею, да? — ласково отозвался Пилигрим, тоже поднимаясь на ноги.
Фаури подалась вперед, спеша предотвратить драку, но ее опередил Айфер:
— Эй, задиры, кончайте шуметь! Тут Ингила вроде заболела… не жар ли?..
* * *С лесной опушки Айрунги неотрывно смотрел на серую башню и мост через неглубокий ров.
Ильен с тревогой и неожиданной досадой взглянул на учителя.
Что случилось? Ведь они, едва заметив среди листвы верхушку башни, решили: идем в замок, просимся на ночлег и незаметно выясняем, кто из здешних женщин может оказаться Вечной Ведьмой.
А теперь Айрунги застрял на опушке, словно его по колено врыли в землю, и таращится на старую стену, где из трещин торчат нахальные кустики…
Мальчик не знал, что учитель захвачен неотвязным воспоминанием. Оно поглотило Айрунги настолько глубоко, что заставило забыть даже про настойчивый зов колдовского ожерелья, которое ощущало близость своей истинной госпожи и в нетерпении обжигало грудь временного владельца.
Сколько лет ему было тогда? Одиннадцать? Двенадцать?
Здесь, на этом месте решилась его судьба…
* * *Тяжелые тогда были времена. Большой цирковой караван рассыпался — вожаки не поладили меж собой. Пришлось бродяжить двумя фургонами — три-четыре номера, убогое зрелище, но для здешних деревень годилось.
