— Я потом в обморок упал!
— Да пребудет над нами милость Безымянных! — благоговейно прошептал за плечом короля Каррао. — В один день узнать о двух новых Магах!.. Вот она, гордость Кланов, надежда Кланов!
— Государь, — отчаянно вмешался мальчик, — Безликие захотели, чтобы я… чтобы все… ну, люди и животные выполняют мои повеления… Но ведь такой дар просто так не дается, правда? Мне предстоит необычная жизнь, я знаю это, я чувствую… и не могу, не могу больше ждать, ведь мне уже пятнадцать лет… государь, прикажи, пошли… дай мне настоящее дело!
Столько волнения, столько светлой, искренней горячности было в дрожащем голосе мальчика, что растроганный король заколебался, задумчиво трогая на груди серебряную цепочку, что краешком выглядывала из-под кружева рубашки.
Ярко-синие глаза Архана проследили этот жест — и душа мальчика взметнулась от близости великого, вечного… Архан знал, что на серебряной тонкой цепочке король носит, не снимая, самое ценное достояние своего Клана — свинцовую бляху с грубо выбитым изображением дракона.
Этот амулет двести семьдесят пять лет назад совместно сотворили пять магов из разных Кланов и поднесли Лаограну, Первому Королю. Амулет делал нерушимой любую клятву, принесенную в присутствии государя. Потому-то Грайан не знал больше мятежей — Обет Покорности свято соблюдался даже теми, кто в душе был недоволен правлением короля.
Наконец Джангилар принял решение. Скользнув взглядом поверх беловолосой головы юного Медведя, он столкнулся глазами с десятником Айрой. Умному наемнику не нужны были слова.
Его ответная ухмылка означала: «Да, государь. Я не только сделаю дело, но и присмотрю за молодым господином».
— Дай мне обещание, — веско сказал король мальчику, — что в пути будешь с вниманием прислушиваться к советам десятника Айры — это верный и опытный человек.
— Конечно, государь!
— Что ж, Архан Золотой Пояс, облекаю тебя своим доверием. Отправляйся в путь, а когда вернешься с пленниками — примешь Обет Покорности, а я объявлю тебя полноправным Сыном Клана.
Лицо мальчика полыхнуло таким пожаром счастья, что все присутствующие — от мудрого и грозного Каррао до изворотливого и тертого Айры — почувствовали острый укол зависти к его детской, не замутненной ничем наивности.
41
Яркое солнечное утро радовало измученных защитников Найлигрима, обещая унести в забвение тяжкие думы вчерашнего дня."
"Вчера люди жгли погребальные костры, хлопотали над ранеными, латали поврежденные огнем стены и крыши, убирали обломки и смывали кровь.
