— Вот и твой подарочек пригодился, стерва! Нравится?
— Лиля! — взвизгиваю я, и с кашлем отворачиваюсь, когда она дает новый залп из перцового балончика. — Остановись!
Глава 19. Ошибки взрослых и детей
— Лиля! — выхватываю из руки дочери балончик, отбрасываю его в сторону и захожусь в диком кашле.
Из глаз ручьями текут слезы, каждый вздох обжигает носоглотку болью. Лилю тоже зацепило: содрогается в кашле, привалившись под крики Ии к калитке.
Сквозь мутную пелену слез вижу, как на светлых джинсах между ног Ии расползается алое пятно крови.
— О, господи… — шепчу я.
Приближается собачий лай, который с криками Ии и рыданиями Лили сливается в какофонию ужаса.
— Муся, заткнись! — рявкает старушечий голос. — Боже! Да что тут у вас! Помогите!
— В дом! — набираю код на домофоне и заталкиваю Лилю на территорию дома. — Неси молоко!
На секунду я сама пугаюсь своего голоса. Лиля пятится, глядя круглыми и заплаканными глазами на Ию, которая воет в ладони:
— Больно… больно… — кашляет и сипит, — помогите… кто-нибудь…
— В темпе, Лиля!
К Ие рвется маленькая рыжая и пучеглазая собака, которую к себе дергает щуплая старушка с большой бородавкой над правой бровью:
— Муся!
Она привязывает поводок к одному из прутьев и кидается к Ие:
— Милая… Что случилось?! Господи! Да что ж творится с утра пораньше?!
— Хороший вопрос, — шепчу я и шарюсь по карманам дрожащими руками в поисках телефона, но не нахожу его.
Оставила дома.
Ия не лгала насчет беременности.
Меня выворачивает на брусчатку слизью от вида красного пятна на светлых джинсах.
Собака продолжает яростно тявкать.
Рвется маленькой бестией, задыхается в визгливом лае, и я опять выблевываю вязкую слизь с желчью.
Старушка верещит в кнопочный телефон, что тут напали на молодую женщину, и она истекает кровью.
— И, кажется, глаза… Что-то с глазами и лицом!
— Мам…
Как в тумане выхватываю из рук Лили холодный пакет молока, откусываю уголок, отплевываю его и отпихиваю громкую бабку в сторону.
— Людоедка! — рявкает она на меня.
— Гадина! На людей бросаться! Что ты с ней сделала?
— Мам…
— Руки убери, — наклоняюсь к всхлипывающей Ие.
Лицо все красное, глаза заплыли. Вся в слюнях, соплях.
Ни ненависти, ни жалости во мне.
— Добить решила? — взвизгивает старушка. — Оставь ее! Я вызвала скорую!
Лью на лицо Ии молоко. Она отфыркивается, опять воет и тянет руки к лицу.
— Глаза, дура, открой, — отстраненно говорю я и стискиваю ее скользкий от слюней и слез подбородок, фиксируя голову.
