— Открой глаза!"
"Белки глаз в кровавой сеточке. Зрачки расширены. Захлебывается, кашляет, а я лью и лью молоко. Не замечаю, как опустошаю пакет и отбрасываю его в сторону. На брусчатке под Ией — белая молочная лужа, а на джинсах кровь.
Слышу сирену скорой. Закрываю глаза на несколько секунд под лай собаки и рыдания Ии.
Я так устала.
Матвей, я так устала. И если в тебе есть злость, то во мне ничего нет.
Тебя забрал Пастухов.
А меня? Кто меня вырвет из этой вязкой черной гнили, в которую я погрузилась по самую макушку?
— Маньячка… — шепчет старушка и подходит к Ие.
— Милая, — пытается поднять ее с брусчатки.
Звуки сирены все ближе.
Я у калитки, набираю пин-код и захожу на территорию дома.
— Ты… убила моего… ребенка…
Скрип петель, и калитка заперта. На крыльце стоит бледная Лиля и прячет дрожащие руки за спину.
— Мам…
— Я же просила, — провожу ладонью по щеке и шее, — не натворить глупостей, доченька. Лиля, — слабо улыбаюсь я, — почему ты мне не сказала, что Ия подарила тебе перцовый балончик?
— Мам… Я не хотела… Я… не знаю… Мам…
Скорая уже тут.
Собака лает. Старуха причитает. Ия воет о том, как ей больно, что она ничего не видит и что она потеряла малыша.
— Вот и твой отец тоже ничего не знает, — шагаю к крыльцу, еле передвигая ноги. — И он тоже всего этого не хотел. Ошибки — они такие. Понимаешь, что налажал уже после всего содеянного. Иди умойся, а я приготовлю завтрак.
Глава 20. Спустила пар
— Я должен вернуться, — отбрасываю кувалду и приваливаюсь к капоту старой бэхи.
— Куда? — Юра отплевавает шелуху подсолнечной семечки.
— Домой.
— А ты там нужен сейчас?
Да, сейчас у меня нет желания бить голыми кулаками о стену, тащить Аду в подвал, чтобы там ее запереть и никуда не выпускать, но… Я все еще чувствую себя беспомощным.
— Или ты уже готов к серьезному разговору с женой, — Юра меланхолично закидывает в рот очередную семечку, — и способен объяснить ей на пальцах, какого ляда полез на ее подругу? Да так, чтобы она прониклась и приняла тебя обратно, а после еще и нового пупсика родила?
— Какой же ты гандон.
— Начни с меня, — щелкает семечкой и выплевывает шелуху. — Какого черта ты отымел подружку жены? — переводит на меня спокойный холодный взгляд. — Я, как мужик, могу объяснить твою мотивацию, но представь, что перед тобой толстая и уродливая женщина, которой ты, мерзавец такой, изменил.
— Ты, мать твою, серьезно?
— А ты, мать твою, юрист, — Юра щурится. — Да, не адвокат, конечно, но по ушам умеешь ездить. Начинай, Матвей.
