Мы петляем среди машин, и выходим к пяточку, который заставлен телескопными телевизорами, компьютерными мониторами, принтерами, столами, на которых расставлена грязная старая посуда.
— Держи, — старик протягивает мне прозрачный пластиковый шлем и белый комбинезон. — У меня тут все по технике безопасности.
Недоуменно оглядываюсь на Юру, который в руках с жуткой улыбкой держит кувалду.
— Вот тут, Матвеюшка, ты можешь себя совершенно не сдерживать.
— Он тут каждую неделю, — старик зевает. — Как с женой поругается, так приезжает.
— У Матвеюшки развод маячит.
— Тогда можно и тачки покрошить, — старик кивает на три развалюхи по правую сторону. — Стекла целые. Это, можно сказать, большая удача.
Выхватываю комбинезон. Торопливо и неуклюже облачаюсь в него, натягиваю на голову капюшон и надеваю шлем. От моего выдоха пластик немного запотевает.
— Ты потерял семью, Матвей, — Юра вкладывает мне в руки кувалду и медленно разворачивает меня к телевизору, что стоит на лакированном столе. — Ты мерзкий и подлый кобелина, который умрет в старости одиноким и очень грустным.
И это только твоя вина… — замолкает и добавляет шепотом, — а бывшая красавица-жена выйдет второй раз замуж и родит парочку розовощеких карапузов, но не от тебя.
Глава 18. Получай, гадина
— Пойду, — Лиля встает со ступеньки, — школу-то никто не отменял.
— Глупости, — поднимаю на нее взгляд. — Какая школа, милая?
— А тебе на работу надо.
— Мы можем остаться сегодня…
— Чтобы что? — вскидывает бровь.
Я на несколько секунд теряю дар речи от того, насколько она похожа сейчас на Матвея в своей отрешенной мрачности.
Я не смогу ее насильно укутать плед и заставить прожить трагедию рядом со мной со слезами и горячим чаем. И понимаю, что надо искать для дочери психолога.
— Я тогда завтрак пойду готовить.
Мне остается сейчас только быть для Лили мамой. Не подругой, а мамой, которая приготовит завтрак, как готовила его каждое до всего этого безумия.
— Есть особые пожелания? — встаю и слабо улыбаюсь.
Лиля хмурится, и я понимаю, что она сейчас борется с желанием психануть и послать меня под новой волной злости далеко и надолго.
— Я не знаю, — шепчет она и отводит взгляд. — Давай яичницу.
— Иди сюда, — привлекаю ее к себе и прижимаюсь щекой к макушке, которая пахнет клубничным шампунем. — Я люблю тебя.
Она не сопротивляется и не фыркает. И кажется, что и жизни сейчас в ней нет."
"— Лиля, — шепчу я. — Обязательно станет легче. И это правда.
