Может, потому, что одна из его кузин (сестер? невесток? Кэт так и не поняла, кто это), стремящаяся ввести ее в курс дела, кто здесь кто, потянула ее за локоть? Или, может, потому, что существовали какие‑то традиции? Но факт оставался фактом: теперь он сидел по другую сторон стола.
Из коридора донеслось шуршание, за ним звук шагов, а потом в комнату вошли трое парней. Их темные вьющиеся волосы были припорошены снегом, а носы раскраснелись.
– Познакомься, – пропела женщина, сидящая рядом. Она указала на самого крупного.
– Это Пабло, мой муж, а там Филипп и Дэни, старшие братья Хавьера.
– Все нормально? – спросил у них Хитклифф по‑испански, но Кэт поняла. Как бы ни был плох ее испанский, некоторые слова застряли в памяти (и да, она снова достала с полки словарь).
Парни кивнули, что‑то добавили, уже неразличимое, и она задалась вопросом, что именно.
– Они похожи. – Она не смогла придумать что‑то менее очевидное.
Внешне между братьями определенно прослеживалось сходство. Брови широкие, глаза темные, хитрые, волосы вьющиеся.
Вот только у старших они курчавились, у Хита же просто торчали острыми кончиками в разные стороны, словно даже волосы заявляли, что он не такой, как все."
"– Они? – переспросила жена Пабло. – Нет, Хави не похож на своих братьев, – улыбнулась она. – Я помню его с двенадцати лет. Он всегда был такой ласковый! А еще умеет пользоваться умом. Если бы не глупый суд…
– Мария, отстань от девочки! – перебила сеньора Риверо. – У нее и так стресс. А еще ты навалилась.
– У нас у всех стресс, Розита.
Все Рождество сплошной стресс с этими бесконечными заседаниями. Пабло вчера говорил с судьей. Все не так просто, детка, – повернулась Мария уже к Кэт. – Здесь тебе не Нью-Йорк.
– Все плохо? – зачем‑то решила уточнить Кэт.
– Видишь, ты только лишний раз девочку пугаешь, – проворчала мама Хита.
– Я не пугаю, это жизнь, и она должна знать, насколько продажна наша судебная система. – Она смачно выругалась по‑испански, а потом похлопала Кэт по плечу. – Но ничего.
Этот парень и не из таких проблем выбирался. Не переживай.
«Да я и не переживаю, – хотелось ответить Кэт. – Я в ужасе». И она сама не знала, от чего больше. Оттого, что ей действительно было не все равно, или оттого, как просто в этом доме говорили о подобных вещах. Разум Кэт застрял между двух полюсов, разрываемый противоречиями. Тако причастности к чему‑то большому, важному, теплому и домашнему она не испытывала многие годы, да в принципе, наверное, никогда.
