Конюх не услышал — прочёл по губам и ещё больше устрашился.
— Духи?! Может, волки?
— Духи земли.
— А на что голову рассекли?
— Рог вырубали.
— Что?! Рог? Какой рог?!
— Обыкновенный...
Всё же ему показалось, что он ослышался, но переспрашивать не стал и наконец-то обратил внимание на шею Терехова, обвязанную бинтами.
— Это у тебя что? Тоже духи?
— Тоже, — отозвался Андрей и поймал жеребёнка, суетящегося возле брюха кобылицы: пытался поднырнуть к вымени, утопленному в трясине.
Кобылица лежала на брюхе, и уже остывшее, закаменевшее тело, раскоряченные ноги не давали опрокинуться на бок.
— Да, дикое тут у вас место, — сдерживая эмоции, тихо заключил конюх.
— Древнее кладбище, у духов такие нравы...
Зря он говорил так длинно и напрягал горло — мужик всё равно ничего не разобрал, да и норовил скорее вернуться к своей «шишиге». Показалось, что за эти дни воспрявшая из небытия материнская природа кобылицы так напитала худенькое тело детёныша, что тот потяжелел вдвое против прежнего. Да ещё не хотел, чтоб уносили от питающей материнской плоти, дрыгал длинными ногами, пытался вырваться и пальца вместо пустышки не принимал.
Он ещё не знал, что такое смерть.
От напряжения грудных мышц из раны стала сочиться кровь, конюх это заметил, забрал жеребёнка и понёс сам.
Возле кунга он поставил его на землю и не отпустил.
— Привязать придётся. Назад уйдёт...
— Возьми его, — попросил Терехов. — Пропадёт...
Конюх глянул оценивающим взором, набил трубку табаком и прикурил.
— С драной овцы хоть шерсти клок.
.. Чего писать-то будем? Оба коня накрылись?
— Оба...
— На тебя повесят? Платить?
— Да мне все равно. Мне надо теперь духов ловить.
— Иди, лови...
Конюх уже ничему не удивлялся, составил какую-то бумагу в двух экземплярах и дал расписаться. После чего заскочил в кабину и уже оттуда посоветовал:
— Уезжай отсюда к чёртовой матери!
«Шишига» ещё не скрылась из виду, но Андрея уже подмывало немедля распутать следы, определить хотя бы направление, куда ушли «солдаты удачи» с добычей.
Он почему-то ни на мгновение не сомневался, что серая впрямь была единорожицей, и у неё по ночам светился рог на лбу, незримый днём. Аргумент был наивный, сказочно-детский, но казался неоспоримым: если у кобылицы при виде детёныша изменилась природа и появилось молоко, то почему бы не вырасти рогу после того, как она побывала в мире совсем других измерений? Ведь откуда-то появилась легенда о рогатых конях, коих считают священными животными, приближенными к миру богов.
