Кочевые алтайцы почти не косили сена скоту, и вовсе не из-за лени — использовали плато как зимнее пастбище, поскольку тут выдувало снег.
Однако серой и там не было.
Первой мыслью было: угнали «солдаты удачи». Ночью тихо встали, изловили кобылицу и уехали...
Но тогда бы заседлали! Сбруя на прицепном устройстве лежала. Если только не нашли впотьмах...
Конюх тоже стоял, озирался, нетерпеливо чавкал грязью и понукал:
— Ну, вы чего тут, учёные? Смеетесь, что ли? Где лошадь?
Андрей поднялся повыше, огляделся и вдруг понял — серая сбежала! Почуяла, что увезут, оторвут от присвоенного чужого детёныша и опять запрут в ипподромовской конюшне.
Её материнская природа одолела даже стерилизацию!
— Умница, — прошептал он восхищённо.
Конюх таскался следом, пыхтел трубкой и понукал уже без прежнего задора.
— Ну, где? Тоже потерялась? Ну, вашу мать, всю ночь ехал! Что начальству скажу?
— Заплачу, — Терехов достал деньги. — Сколько надо?
Мужик при виде пачки бумажек сделал стойку и даже трубку вынул, однако спохватился.
— Нет уж, на хрен... Не уполномочен! Пусть начальство! Погоди, а что там воронье кружится? — и указал на блестящее белое озерцо среди болота, над которым парили коршуны, а ниже, другим эшелоном, чёрные вороны.
— Не знаю, — обронил Андрей, заметив наконец-то, что птицы от кунга куда-то исчезли.
— Воронье просто так летать не будет, — уверенно сказал конюх, направляясь к болотине. — Вороньё над добычей кружит. Оно же, как люди..."
"Издалека показалось, что кобылица жива и только увязла в болоте, провалившись по колено на раскоряченных задних ногах.
Рядом суетился легковесный жеребёнок и создавал впечатление движения. Когда подошли ближе и спугнули ворона с лошадиной спины, обнажилась большая и уже расклёванная рана. Серую загнали в болото и убили, похоже, из дробового ружья, в упор. Сначала выстрелом в крестец осадили на задние ноги и добили вторым, в ухо. А может, и наоборот...
Но третья рана показалась лишней и необъяснимой, поскольку оставлена была явно топором — вырублена лобовая кость вместе с ушами и чёлкой.
Наглый чёрный хищник выклёвывал мозг и не хотел слетать, пока конюх не замахнулся на него рукавом дождевика. Даже у него, бывалого и хладнокровного, смерть кобылицы вызвала некий зримый, трепетный испуг.
— Мать твою... — выругался он и поймал выпавшую трубку. — Это что за варвары у вас? Монголы, что ли?
— Духи, — отозвался Терехов, разглядывая морду серой, упавшую между увязших передних ног.
