Я хочу путешествовать по мирам и отражениям, хочу видеть людей и существ, хочу разговоров о природе бытия с мудрецами, хочу пьянствовать в трактирах с лепреконами, хочу быть с душой, которую… Не важно. Я не хочу вверх или вниз, не хочу быть царём горы. Я хочу снова быть нильским ибисом, над которым нет никого, кроме воздуха и реки… Но тебе плевать, верно? Ведь ты так хочешь меня спасти, правда, ангел? Так хочешь спасти, что готова нацепить мне на шею очередной ошейник… Знаешь, уж точно не тебе говорить что-то о человеческих противоречиях! Ты поймёшь чужое лицемерие получше прочих, если дашь себе труд заглянуть в зеркало.
Смирись!
Глаза почему-то жгло.
Я прикрыл их, а когда открыл снова, она сидела у моих ног, и античное одеяние струилось чуждой рекой по асфальту, а глаза цвета пустынного заката смотрели на меня с болью.
— Ты плачешь, Шаакси, — заметила она тихо.
Что?..
Чтоб его.
— Это всё твоя ангельская магия, — бросил я раздражённо, — я успел уже забыть, как оно ощущается… Поболтали и хватит, теперь пора идти.
Хватит с меня…
Она удержала меня, когда я попытался подняться.
Мягко, не используя свою ангельскую силу — но прикосновения этих рук всегда были для меня цепями куда более надёжными, чем любые другие. И дрожь этих пальцев, стирающих слёзы с моих щёк, может обезоружить качественней всех заклинаний на свете.
— Прости меня, — шепнула она. — Прости. Я действительно воздействовала на тебя своей силой ангела-хранителя. Я хотела, чтобы обнажилась потаённая часть твоей души, что скучает по небу.
Но я не думала, что это так…
Больно.
Ты не думала, что мне так больно.
Ты не задумалась о том, что небо, по которому скучаю я, не имеет отношения к вашему лицемерному офису - который, если честно, просто карикатура в глазах такого, как я.
Но мы не скажем этого вслух. Правда, ангел?
— Забыли, — ответил я. — Идём работать, хорошо?
Наверное, тон мой был слишком холоден, потому что отпускать меня она не пожелала.
— Шаакси, прости меня! Я…
— Успокойся, — я осторожно накрыл её ладонь своей, неспособный смотреть в эти полные искреннего раскаяния глаза.
— Всё хорошо. Я не злюсь.
Ничто не хорошо. Я злюсь.
Но тебе я прощу и не такое — просто потому что ты жива.
Мне страшно это признавать, даже просто перед собой, но тебе я прощу всё — потому ещё вчера я думал, что тебя больше нет.
Такие вещи способствуют всепрощению лучше, чем все сказочки о добре и свете, вместе взятые.
