— Может, это и к лучшему: надо все обдумать. А сейчас учиться».
Но учиться в тот день она не смогла. После дневного разговора с Алексеем душа разрывалась на части и вела беспрестанный диалог.
«Признаться ему во всем — значит простить».
«После того, как он тебя предал?» — не согласилась обида.
«Я должна его простить ради ребенка».
«Ты вырастишь его сама!» — подало голос самолюбие.
«Тогда — ради себя».
«Но ты же выжила без него эти два месяца! — подняла голову гордость.
— Значит, сможешь и дальше».
«Но я его люблю!» — простонала душа.
«А должна любить себя! — в один голос заявили обида, гордость и самолюбие и напомнили: — Единственный, кто тебя никогда не предаст, ты сама».
Так ничего и не решив, около одиннадцати вечера Тамара вышла на улицу и отыскала взглядом окно комнаты Радченко. Света не было. «Значит, завтра, — подумала она с облегчением. — А сейчас — спать. И когда кончится эта проклятая сонливость?»
Но спокойно уснуть в тот вечер Тамаре не удалось.
Только они с Ленкой собрались погасить свет, как дверь в комнату с грохотом распахнулась и на пороге возник Алексей. Но совершенно другой: от виноватой дневной улыбки на лице не осталось и следа.
— Выйди! — грубо бросил он Ленке.
— Чего это я пойду? — недовольно пробурчала та.
— Выйди, или я тебя выставлю! — разозлился он.
В том, что так и поступит, сомневаться не приходилось: нечто прямо-таки звериное сквозило в его взгляде.
Опасливо пожав плечами, Ленка прихватила полотенце и вышла за дверь.
— Что ты себе позволяешь? — повысила голос Тамара. — Врываешься в комнату посреди ночи, выгоняешь человека…
— Ты делала аборт? Ответь: да или нет?
«Так… — замерло у нее внутри. — Значит, он решился с ней поговорить… Удивил… Я уж и не надеялась».
— Это не совсем так…
— Да или нет? — перебил он ее. — Я разговаривал с врачом, она сказала, что в апреле Крапивина делала аборт.
— Тогда зачем спрашиваешь? — опустила взгляд Тамара."
"Видимо, до последнего он надеялся, что это не так: в один момент как-то обмяк и пошатнулся, будто от удара. В ту же секунду Тамаре захотелось спрыгнуть с кровати, броситься ему на шею, признаться, что никакого аборта не было…
— Тогда… Как… как ты могла? — хрипло выдавил он из себя.
— А у меня был выбор? — неожиданно взяла верх гордость.
