Он глупо поотряхивал свою куртку, тихо ругаясь, что отказался уехать с мужиками, – а ведь Креп звал, и Леха звал! – потоптался немного и захромал мимо копошившихся в стекле и грязи «федералов» и эмвэдэшников к улице Маросейка.
– Григорий Алексеевич!
Он остановился и оглянулся, стискивая зубы.
Ну, конечно. Только вас нам и не хватало.
– Григорий Алексеевич, простите, пожалуйста!..
Она бежала к нему от своей машины, чистенькой и элегантной, как костюмчик прет-а-порте, даже дверь за собой не захлопнула, так и оставила нараспашку, самоуверенная, избалованная, богатая девчонка, ничего не знающая о жизни.
– Вы давно должны быть дома, – сказал он чудовищным тоном и моментально возненавидел себя за этот тон, – чего вы выжидаете?
Она смотрела ему в лицо, шарила глазами по физиономии. Что высматривала? Ему вдруг показалось, что ее темные глазищи оставляют на его коже борозды и выбоины – так горячо она смотрела.
– Я… – Аллочка заправила за ухо черную прядь и опять уставилась на него. – Я поняла, что вашей машины нет.
Я… Можно я вас подвезу? Пожалуйста, Григорий Алексеевич!
Он должен был сказать «нет».
В отличие от нее он все знал о жизни, и точно знал, что там она насочиняла себе сегодня – благородный герой, раненый боец, принц с автоматом, герой боевика, твою мать! – и знал, чем все это может кончиться. Еще он знал, что даже если ему внезапно станет двадцать пять лет, исчезнет хромота, и постоянная подлая боль, и из головы заодно уж исчезнет все, что там накопилось, и с кожи пропадут бугристые уродливые перетянутые шрамы, содеянные полевым хирургом из месива, в которое превратилось тогда его тело, – все равно он не годится для нее.
Он журналист – наверное, неплохой, – и трудоголик, и живет на то, что получает в кассе в день зарплаты, и в отпуск ездит под Псков в деревню, где до сих пор колупается дед, единственный оставшийся от семьи.
Папа – президент банка, и мама – хозяйка Дома высокой моды, а также Сорбонна, Лазурный берег, серфинг на Бали, домик под Цюрихом, горные лыжи в Давосе никогда не будут иметь к нему никакого отношения.
Он должен сказать «нет».
– Григорий Алексеевич, – словно собравшись с духом, начала она снова, – я… так долго вас ждала! Пожалуйста!
– Хорошо, – наконец согласился он, презирая себя, во-первых, за то, что согласился, а во-вторых, за то, что так долго ломался, – черт с вами. Везите.
Изо всех сил стараясь не хромать и от этого, и от усталости хромая больше обыкновенного, он заковылял к ее машине.
