Мо Жань повернулся к нему и улыбнулся, продемонстрировав милые ямочки на щеках:
— Я в неоплатном долгу перед Учителем, и на этот раз я не оставлю его одного.
Чу Ваньнин долго молчал, а потом еле слышно прошептал:
— Почему?
— А вы, Учитель, почему?
Чу Ваньнин опустил ресницы и мягко вздохнул, больше не пытаясь отстраниться от Мо Жаня. Два человека, взявшись за руки, стояли перед магическим барьером, по которому то и дело пробегали вспышки фиолетовых молний. В надежде увидеть зрелище за спиной у них собралась целая толпа всевозможной нечисти.
— Идем?
— Идем.
Неизвестно, кто первый схватил другого за руку, вцепившись в нее мертвой хваткой. Холодные как лед пальцы переплелись с обжигающими, как крутой кипяток, влажная от пота ладонь доверчиво обхватила ту, что была суха и безжизненна, бледная кожа плотно прижалась к коже цвета спелой пшеницы.
Бушевал небесный огонь, гром ревел подобно дикому зверю.
Этот магический барьер был похож на неукротимый бушующий поток, который обрушился на них подобно водопаду, когда они вошли в него почти одновременно.
Это была невероятная и яростная сила, способная повернуть реки вспять и сдвинуть горы, легко сломав две души, как нежные бамбуковые стебли. Казалось, еще мгновение, и те, что осмелились бросить вызов Вратам Жизни и Смерти, будут разорваны на куски, сожжены и развеяны пеплом по ветру.
Ярчайшая вспышка от удара молнии на мгновение ослепила всех, залив все вокруг белым светом.
Понимая, что еще мгновение, и вся ярость стихии обрушится на них, Мо Жань мысленно пообещал себе, что если они выберутся, он отныне будет только уважать и оберегать Чу Ваньнина, впредь не позволит себе быть непослушным и непочтительным и никогда больше не осквернит Учителя даже в мыслях.
Но именно в этот момент, находясь на границе жизни и смерти, ему вдруг нестерпимо захотелось снова увидеть лицо Чу Ваньнина.
Однако, повернув голову, он обнаружил, что внутри барьера, сквозь пронизанный молниями ливень, Чу Ваньнин тоже смотрит на него.
Острый взгляд красивых глаз, который обычно был исполнен ярости, решительности, сожаления, ненависти и вынужденной сдержанности… сейчас, когда в любую секунду он мог погаснуть навеки, был совершенно спокоен и безмятежен.
И еще, возможно, это был не более, чем обман зрения...
Была там и привязанность, глубокая и искренняя[115.15].
Раньше Мо Жань никогда не видел в глазах Чу Ваньнина ничего похожего.
