Я не такая, я низший сорт, я та, которую все презирают.
— Какие глупости, Манюнька… — и снова шепот моря, теплый, согревающий, такой родной.
Почему Манюня? Он же не знает моего имени. Мы прежде никогда не встречались. Я хоть и не вижу его лица, но точно знаю, встречу с незнакомцем я бы никогда не забыла.
Подняла голову, хочу его рассмотреть, а слезы мешают. Мир видится расплывчатым черным пятном, и только его глаза переливаются золотом, несут мне спокойствие и защиту. Я продолжаю дрожать, но уже не от страха.
Его близость будоражит, дарит новые, неизведанные ощущения. Такое чувство, если он меня сейчас отпустит, я умру, не выдержу, не смогу без него.
— Пошли вон, шакалы, — он обращается к моим преследователям. Не кричит, не повышает голос, но четко улавливаю угрозу, и интонации совсем иные, чем когда он со мной говорит.
— Нашел кого защищать! — кричит кто-то из толпы.
— Брысь, — так же спокойно и в то же время угрожающе.
Они уходят, кожей чувствую, как угроза отдаляется. Продолжаю дрожать.
Мне страшно, что сейчас незнакомец меня отпустит. Мне так тепло и хорошо в его объятиях.
Он же, наоборот, подхватывает меня на руки.
— Где ты живешь? — прижимает меня сильнее к себе. Вдыхаю его запах, он и пахнет морем, чистым, лазурным, теплым.
— Я тебя испачкаю, — всхлипываю.
— Ерунда, Манюня, — гладит меня по голове. — Все хорошо, обещаю, они больше тебя нетронут, — и я верю его словам. Вот так просто и сразу, ни капли не сомневаюсь, что именно так и будет.
— Они так просто не отцепятся, — вопреки своей вере, говорю совсем другие слова.
— Тогда пожалеют, что хоть пальцем посмели тебя тронуть. Так где ты живешь?
— Там, — киваю головой в сторону общежития.
Безумно хочу рассмотреть его лицо, но все еще мешают слезы, они продолжают литься из глаз, непрерывным потоком и их никак не остановить.
— Сейчас придем к тебе в комнату, и ты мне все расскажешь, — от его слов щеки начинают пылать.
Мне стыдно рассказывать, но понимаю, что выложу ему все. Просто не смогу иначе.
Незнакомец очень странно на меня действует.
— Как тебя зовут, зеленоглазая колдунья? — он говорит очень тихо и так проникновенно, что слова кажутся нежнее бархата, окутывают сердце, проникают в душу.
— Маша, — бурчу, уткнувшись ему в плечо.
Я дышу, кажется, впервые по настоящему. Не могу надышаться им, хочется чтобы его запах заполнил легкие до отказа.
— Манюня, — выдыхает мне в макушку. — Николай, — представляется.
— Коля, — так же выдыхаю.
