— Зашиб бы их с горяча, потом жалел бы, что не поговорил сперва».
Он и сам ходил по тонкой грани, когда был готов вершить суд безо всякого суда. И лишь мысль о том, что он не имел такого права, удерживала его на самое краю.
Десятник Горазд наблюдал за воеводой с мрачным пониманием. Он и сам едва не свернул обоим шеи, когда повстречал в первый раз в лесу. И с трудом сдержался потом, выслушав сбивчивый, насквозь прогнивший и провонявший страхом рассказ.
— Этих — в поруб, после потолкуем. А ты отдохни с дороги и поговорим, — распорядился Стемид, когда они въехали в ворота терема.
Горазд кивнул, подумав о семье. Он давно не был в собственной избе. Не видел жену и детей. И матушку.
А им навстречу уже шла по подворью княгиня. Стемид, не раз бывавший в сражениях и видавший всякое, в очередной раз не смог сдержать горестного вздоха. Тоска Звениславы Вышатовны резала без ножа.
Он хорошо помнил, как очень давно князь привез в терем испуганную невесту. Их тогда потрепали в пути, и на подворье будущая ладожская княгиня въехала с синяками и ссадинами.
Сколько воды с той поры утекло… К юной Звениславе все относились настороженно. Ждали ведь, что князь возьмет в жены княжну Рогнеду Некрасовну, а вместо нее в терем вошла Звенислава Вышатовна: не младшая даже дочь, а племянница князя Некраса.
Девчонку, которую еще недавно гоняли по родному терему наравне со служанками, видеть княгиней было и чудно, и неправильно.
А нынче же Стемид порой мыслил: а как они жили-то, без Звениславы Вышатовны?
Потому-то воеводе и рвало сердце глядеть на ее потухший взгляд, на опущенные уголки губ.
Она переживала свое горе молча, и никто из дворни али дружины не видел ее слез, но не трудно представить, сколько их было пролито долгими ночами.
Руки у Стемида зачесались пойти и свернуть тем ублюдкам шеи. Соскочив на землю, он вновь потянулся за плетью в голенище сапога и остановил себя недюжинным усилием воли.
— Где моя дочь⁈ — звонкий голос княгини заставил двух связанных мужиков вздрогнуть и споткнуться.
"
"Кметям даже не пришлось швырять их на колени: они сами осели на землю, когда Звенислава Вышатовна к ним подошла.
— Где моя дочь⁈ — повторила княгиня; крылья ее носа трепетали от гнева и отвращения.
— Не губи, госпожа, смилуйся! — завыл один из них: самый уродливый, с лицом в рытвинах и рубцах.
У Стемида к горлу подкатила тошнота. Как представил, что Яромира — девчушка, которую он катал на хребте — сидела на привязи в лесной землянке, а этот охальник касался ее.
