Мне и раньше было больно от его размеров и грубости, но это не имело значения, потому что возбуждение и погоня за экстазом все перекрывало. Зажмуриваюсь, кусая губы, ожидая насилия и грубого наказания. Но Паук замирает глубоко во мне и со стоном прислоняется грудью к моей спине, водя губами по мочке уха.
– Потому что хочу тебя, суку, всегда! Потому что всю гребаную неделю ты, дрянь такая, не давала мне покоя! – хрипло шепчет мне на ухо. – Потому что пытался избавиться от твоего колдовства, но не смог. И за это я тебя тоже ненавижу! – агрессивно рычит, а сам нежно целует за ушком, ведет губами по шее, ласкает языком, лихорадочно целует плечи, слегка прикусывает, и я начинаю снова плыть.
Окатывает кипятком, который ошпаривает мне ноги и низ живота. – Не трахал я никого после тебя и во время тоже. Потому что ты, дрянь такая, въелась мне под кожу, – и это его яростное признание моментально затуманивает мне разум.
И я уже сама, как голодная кошка, выгибаюсь, виляя бедрами, призывая Паука иметь меня.
Боль и растяжение от его вторжения заводят еще больше, но я возбуждаюсь не от механических действий, а от его откровенных, интимных признаний. Меня взрывает, и я горю, сгорая к чертовой матери, в пепел. И Родион это чувствует, дергает платье, разрывая его по плечам, оголяет грудь, сжимает, мнет, начиная двигаться во мне. Кусает за шею, затылок, плечи, оставляет засосы, отметины, ожоги не только на коже, но и на моей душе, которую я ему, похоже, продала…
Глава 28
Елена
– Ты все-таки сволочь, – смеюсь.
– Садист. У меня все болит. Изнасиловал меня.
Мы лежим на моем разложенном диване и курим одну сигарету на двоих. Точнее, Родион иногда дает мне затянуться из его рук.
– Я вижу, тебе зашло «насилие», – ухмыляется Белов, выпуская дым в потолок.
– Мне зашли твои горячие признания, – еще раз затягиваюсь из его рук. – Я голодная. С утра не ела. И твое «насилие» пробудило аппетит, – поднимаюсь с дивана, достаю из шкафа халат.
– Положи на место! – велит он. – На тебе и так много одежды, – расслабленно закидывает руки за голову.
А на мне только чулки с поехавшими стрелками, серьги и браслет. – Ходи так, – прикрывает глаза. Он тоже обнажен. Но в отличие от меня хотя бы в трусах.
– В душ тоже так идти? – усмехаюсь, откидывая халат в кресло.
– Позже сходишь. Хочу, чтобы от тебя пахло сексом и мной.
Белов не романтик, он холоден, циничен, груб и скуп на эмоции. Но его маленькие вульгарные и пошлые признания меня будоражат.
