И ещё много вопросов задавали относительно знакомства и общения с Дивой Никитичной, интересовались, не связана ли она каким-то образом с принцессой, поскольку выяснилось, что вдова целый год прожила в Европе, училась варить твёрдые сорта сыра, ещё когда Драконя был жив. Потом и вовсе задали вопрос в лоб: не считает ли он её ведьмой? Зарубин всё ещё чувствовал тлеющий и совершенно необъяснимый гнев, не сдержался и посоветовал сжечь Диву Никитичну на костре, как это делали в старые добрые времена инквизиции. Ответ оперативникам не понравился, однако его отпустили теперь уже со строгим наказом сидеть в башне и не высовываться до особого распоряжения.
Ждать, когда в третий раз вызовут в пыточную избу — так теперь называлась егерская, — было нельзя. Зарубин почуял: найдут причину и закроют. Точнее, уже нашли, только пока оттягивают срок задержания, формулируя обвинение, и это значило, что Фефелов свои угрозы выполнил, от него отрёкся, снял своё покровительство или вовсе отдал учёного на растерзание. И Кухналёв не случайно об этом упомянул, точнее, проговорился! Сделать ничего не сделают, но нервы помотают, насидишься в мясном складе или медвежьей клетке и опоздаешь на свидание.
"
"Бежать следовало сразу же, как стемнеет, и не ползти по углу — спуститься по пожарному рукаву, который лежал в шкафчике. И там же была инструкция, как во время пожара можно с его помощью эвакуироваться с балкона. Но уже в сумерках в запертые ворота базы кто-то застучал, переполошив наружную охрану, а потом начал сотрясать тяжёлые створки так, что отдавалось в стенах башни.
Охрана кого-то высмотрела, похваталась за пистолеты и стала занимать странные позиции — полезла на деревья! Однако стрелять не стали, и кто-то закричал, чтоб принесли карабин. Зарубин выскочил на гульбище, но увидеть, кто ломится, оказалось невозможно: скрывала воротная арка. Дежурный егерь заругался, стал выяснять, кто хулиганит, и когда чуть приоткрыл калитку — отскочил в сторону, ибо медведя сразу не признал.
— Не стрелять! — успел потом предупредить.
— Это свои!
Охранники оружия не попрятали, но воинственный пыл уняли, самый смелый так даже на землю спустился.
Виноватый Митроха вошёл на территорию, как человек — на двух ногах — и похмельный, не поднимая головы, подрагивающей походкой, двинулся к звериным клеткам. Королевская пуля всё-таки его достала: на холке остался будто стриженый след, зацепивший кожу. Крови вытекло немного и только на шкуру, рана уже запеклась и взялась коростой.
