Правда, таких ловкачей вроде и на свете давно не было. Так вот, Костыль пятерню ему в пасть и давай за язык ловить, другой же рукой пытался ножик достать. А медведь-то уже овса на поле хапнул, в пасти у него скользкая каша — никак не взять! И ножика не вынуть, назад сбился, не дотянуться. Пока возились эдак-то, зверь всю руку до локти ему пожевал. Тут прокурор очухался, оглянулся — нет, охотовед ещё живой, даже скальп на месте, борется с косолапым и вроде пытается его через бедро кинуть. Спортсмен же, говорят, вольной борьбой в институте увлекался! Но стрелять законник забоялся: Костыля можно зацепить, ну и давай над головами палить.
Они возятся, нолохаются, матерятся — прокурор палит. Медведь знал, что у него десятизарядный СКС, дождался, когда магазин и опустеет, бросил бульбаша и наутёк, как с мужиками договор был.
Охотоведу руку собрали, поправили, но пальцы всё равно врастопырку остались, отсюда и прозвище появилось — Недоеденный. А когда он в пятый раз женился — >то не считая десятка любовниц — стали его называть ещё просто охотоведом, то есть ведающим охоту всё время, как племенной бык.
Зарубин слушал попутчика с серьёзным видом и удовольствием, поскольку его торопливый вологодский говорок напоминал знакомую с детства музыку. Но когда этот сказочник завернул про то, как мужики с медведем договорились, непроизвольно хохотнул и уже не мог избавиться от недоверчивой ухмылки. Знал ведь, что всё это байки, но начинал верить, а ведь трудно сохранять спокойствие, когда слышишь, как собеседник старательно тебя дурит к потешается с серьёзным видом.
Однако попутчика ничто не смущало.
— У вас что, медведи считать умеют? — спросил Зарубин.
— А то как же! — уверенно заявил тот. — Даже науке известно, всякий медведь до десяти считает. Наши, пижменские, и писать умеют. Они однажды письмо сочинили губернатору, жалобу на Костыля...
Даже его жена тут не выдержала, высунулась из машины.
— Будя брехать-то, — строго сказала она.
— Что человек-от про тебя подумаёт?"
"И словно пластинку сменила. Вкусив коньяку, этот сказочник окрылился, однако потерял охоту травить байки — переключил своё нарочитое возмущение на беспорядки и принялся крыть местное начальство. А это было в самый раз — услышать голос народа, поскольку Зарубин хоть и вырос в Вологодской области, однако давно жил в Москве, не знал современных нравов малой родины, тем паче её глухих уголков.
