— Ничего, мы снимем отдельную, — заявила она, укладываясь рядом с изяществом кулинара, водружающего вишенку на торт. — Ты как любишь, сразу или с прелюдией? Я так уже готова.
— А ты картошку выкопала? — спросил Зарубин то, что первое пришло в голову, глядя на её руки.
Натаха прервала череду последовательности своих слов и действий — вопрос выбил из колеи.
— Нет ещё... Родичи садят гектар! Все голода боятся.
Он понимал, что говорит цинично, даже подло по отношению к женщине, но поделать с собой ничего не мог.
— Вот и садись на велик, крути педали и копай.
— Я тебе совсем не нравлюсь? — со скрытой слезой в голосе спросила Натаха после долгой паузы. — А мне показалось...
— Как женщина ты прекрасна, — кривясь от грубости своих слов, признался Зарубин. — Ты такая аппетитная, с удовольствием бы тебя трахнул. Но этого так мало...
Он знал: скажи в этой ситуации словами другими, останешься непонятым.
— Нет, ты просто бесполый, как снежный человек. — Натаха съёжилась. —- И холодный...
А может, ты гомосек?
Это уже был явный вызов, и никакие тут хитросплетения слов были не нужны. Зарубин прикрыл её одеялом — подальше от соблазна.
— Сегодня я встретил женщину, — признался он. — Такую необыкновенную...
— Какую? — вполне миролюбиво спросила Натаха.
— Как парное молоко, — он вспомнил Фефелова.
— Дива Никитична, — сразу и точно определила она. — Всем приезжим головы кружит. И никому не даёт!
— Чего не даёт?
— Ничего не даёт!
Она обиженно попыхтела, затем полежала, съёжившись в комок, и осторожно подкатилась к боку.
Прижалась, притиснулась — тело было ледяное, в пупырышках и не вызывало ярких сексуальных чувств.
— Я только погреюсь, — попросила она. — У тебя там и впрямь вода холодная. Знала бы — не полезла...
Зарубин купился на её дрожащий шёпот, обнял, прижал к себе и в тот же миг понял, что сделал это зря: Натаха обвила, заплела, сострунила его руками и ногами."
"— Не отдам тебя Диве, — зашептала, как лешачиха, куда-то в самое сердце.
— Ты мне сразу понравился, ты мой. Я сама — дива лесная! Я молодая ведьма!..
Он запоздало осознал свою ошибку, но исправлять её теперь требовалось в полном соответствии с правилами лечащего врача или закоренелого холостяка: не навреди, но скажи правду. Если бы он почувствовал волну искренних чувств, вряд бы устоял, однако в самом начале уловил фальшь не только в голосе; её телесный жар и трепет странным образом не возбуждали и не вызывали ответных чувств.
