"
"Хоть это и казалось невозможным, но Елена побледнела еще больше, подтолкнула Олю к столу, что-то коротко сказав, повернулась, посмотрела Галине Анатольевне прямо в лицо и, не отрывая глаз, кивнула. Марьяна поняла, что записку про подлость и внутренний яд написала именно она. Понять бы еще, имело ли это отношение к убийству Маргариты Репниной?
* * *За ужином царила мрачная и гнетущая атмосфера. Елена Михайловна пересадила Олю и Тоню за свой с Григорием Петровичем столик, вежливо попросив Марьяну уступить свое место.
Естественно, что спорить Марьяна не стала. Ласково улыбнувшись девочкам, она направилась за их бывший столик, за которым уже сидели Полина и Быковский, однако Галина Анатольевна быстро внесла в эти планы свои коррективы.
— Марк, — непререкаемым тоном сказала она. — Пожалуйста, пересядьте туда вы, а мы с господином капитаном приглашаем Марьяночку к себе.
Олег от этих слов чуть было не закашлялся, но тоже спорить не стал, сделав приглашающий жест. Пунцовая от смущения Марьяна скользнула на мягкий диванчик и виновато посмотрела на вскочившего Марка, спешно собиравшего свои столовые приборы.
Тот только рукой махнул, чего, мол.
Теперь за каждым из столиков сидела сложившаяся по интересам компания. Лишь за столом номер четыре одиноко тосковал Артем Репнин. От пустующего места Риты все отводили глаза, но не было за ужином и Ирины, и ее пустой стул с каждой минутой не нравился Марьяне все больше и больше.
— Вы смогли поговорить с Ириной? — шепотом спросила она у капитана.
Тот отрицательно покачал головой:
— Нет, я заходил к ней, но она спала.
— Как же вы к ней попали, если она спала? — удивилась Марьяна.
— Разумеется, никак! — В голосе Веденеева послышалось легкое раздражение. — Я постучал, она не открыла, но из-за двери доносился храп. Из этого я сделал вывод, что Ирина спит. Поверьте, у меня нет привычки без спроса вламываться в каюты к незнакомым спящим женщинам.
— Она не пришла на ужин…
— Значит, еще не проснулась. Можете после трапезы сходить ее проведать.
— Олег невольно повысил голос. Те два часа, которые ему удалось поспать, не принесли облегчения, и сейчас у него начинала болеть голова, муторно и надсадно, как болела всегда. Вообще-то он редко жаловался на здоровье, но вот головную боль едва терпел, поскольку от нее его сразу начинало мутить, а окружающий мир проваливался в какое-то серое душное марево, напоминающее серую клочкастую техническую вату, которой в его детстве родители затыкали оконные щели.
