Его тело горячее самой огромной звезды во Вселенной, я знаю, что сгорю в его излучении, вспыхну за секунду. Лео испепелит меня, если захочет. Присвоит. Убьет. Сделает все, что ему вздумается. Его чувства пугают, но и плавят ответной жаждой. Я схожу с ума, ощущая, как он проводит губами по моей шее у горла, а потом прикусывает кожу, оставляя влажные следы.
– Лео, – выдыхаю я. – Здесь камера.
– Знаю, – ухмыляется он. – Иначе я бы тебя наказал.
– Что?
– Виктор, конечно, сам тебя поцеловал, но разве ты сопротивлялась? Не особо.
– Не смешно.
Я вскидываю бровь.
– А я и не шучу, – хрипит Лео, сжимая пальцы на моем колене.
– И как же?
– Узнаешь, Хромик.
– А Виктор? Его тоже накажешь? – фыркаю, делая двусмысленный акцент на последнем слове и изображая пальцами кавычки.
– Он сам себя наказывает по жизни.
Адвокат гладит мою щеку теплой ладонью. Я же пытаюсь примерить на него образ садиста… издевательства над жертвами, которые приписывают тому маньяку; представляю, как с надменной улыбкой Лео отпиливает кому-то пальцы…
Вернее, я не могу этого представить!
Многие серийные убийцы в обычной жизни ничем себя не выдавали, да, но сопоставить образ кровавого истязателя с Лео кажется невозможным.
– Так вы с Виктором учились в одной школе?
– Угу, но он на два года старше и лет с девяти со своей компанией доставал нас с Глебом. Впрочем, не совсем он, если быть до конца откровенным, а его друг. Шестерка везде ходил хвостом за тем парнем, тем самым, кто погубил мою сестру. Не знаю почему, но Виктор всегда делал все, что вожак их стайки от него хотел.
Меня это в нем даже пугало. Беспрекословное подчинение. В чистом виде. Он его перерос, думаю, но тогда… в общем, Виктор виноват в смерти моей сестры не меньше самого насильника.
– Возможно, для него до фанатизма важна верность? До последнего защищал… преступника.
Лео моргает. Судя по лицу, выхватывает из моей речи аналогию, после чего с усмешкой говорит:
– Мой дядя говорил, что верность превыше всего на свете. Выше любви и свободы.
Ты сказала прямо как он.
– Ты… презираешь Виктора?
– Возможно. Но не более.
– Почему?
– В нем достаточно ненависти к самому себе. Моя там не поместится. Он же чокнутый. И, помимо собачьей натуры, Шестерке его сумасшествие всегда смертельно вредило.
– Он шизофреник? Мне так показалось.
– Шизофреник. Суицидник. И работает в органах. Чудеса, не правда ли? Шизофрению Виктор умело скрывает. Режет ли вены, не знаю. Но после случая с моей сестрой он едва себя не убил.
