И все сотрудники на этом этаже. А моя мать – единственная, кому было дело до любви, сошла от нее с ума.
Грудь любовницы Трента была на виду, верх ее строгого синего платья был расстегнут, а сама она громко стонала, закатывая глаза и не оставляя никаких сомнений в том, что их отношение друг к другу как к вещи было взаимным.
– Ненавижу тебя, – проговорила я одними губами, чувствуя, как взмокшая ладошка соскользнула с дверной ручки.
Я обращалась к ним обоим. И не рассчитывала, что Трент меня услышит. Мои слова служили скорее личным признанием.
Но я вновь забыла о том, что Трент жил с девочкой, которая вынуждала его по крупицам собирать слова и вымаливать звуки.
– И хорошо, – усмехнулся он, дернув подбородком, – потому что чувство взаимно. Ты будешь стоять на коленях, милая. Буквально и фигурально.
– Нельзя так говорить с ребенком, Рексрот, – уязвила я и расплылась в улыбке под стать ему.
А затем развернулась и вышла из кабинета, не утруждаясь даже закрыть дверь. Я поверила, когда он сказал, что знает, зачем я пришла.
А еще знала, что Соня – его ответ на мои слова о том, что я спала с Бэйном. Она не была частью нашего уравнения. Но он думал, что равняет счет.
Я вышла к машине на парковку, ожидая, что он пойдет за мной, остановит, развернет кругом. Такими действиями славился единственный постоянно присутствующий в моей жизни мужчина. Хватал меня за руки, чтобы убедиться: я слушаю, повинуюсь и подчиняюсь. Но Трент был противоположностью Джордана. Ему нравилось наседать на меня, но он никогда не давал мне упасть.
Я завела двигатель в своей кряхтящей куче железа и оглядела темную парковку, сглотнув, чтобы подавить зашкаливающий пульс, запах бензина и паленой резины. Ничего не произошло. Я была одна.
По пути домой мои мысли были не о дороге. Кое-как мне удалось добраться в целости и сохранности и приготовить маме ужин. Она всегда следила за весом, и я остановила выбор на бургере с киноа, тофу и овощами, который достала из упаковки и бросила в духовку. Я принесла ужин ей в постель на подносе и, сев на край кровати, выдавила улыбку, на какую оказалась способна после такого сумасшедшего вечера.
У нее впали глаза и щеки. Когда-то мама состязалась за титул Мисс Америки. Она до сих пор была красива, но красота ее была печальной и увядающей. Как у цветка, растущего в песке без воды, воздуха и корней. Она не просила у Джордана ничего, кроме любви.
Но он даже на это оказался не способен.
– Ты уже поужинала, милая? – Мама нюхала еду, будто я могла ее отравить.
