— Врач сказал, что он сейчас стабилен, — мама Миры спускается на несколько ступенек, — и… ему повезло, что твоя мама была рядом с ним, а не спала, например, — оглядывается на мою маму, — ты же обычно дрыхнешь до часов двух, — вновь смотрит на меня. — Сейчас к нему никого не пускают, поэтому можем разъезжаться. Как будут свежие новости, так нам позвонят.
Торопливо возвращается к моей маме и сердито шепчет:
— Мы их спугнули.
— А пусть не расслабляются, — моя мама кидает снисходительный взгляд на нас, и он неожиданно теплеет на секунду, а затем хмурится и опять ворчит, — если вы решите пожениться, то я уже не стану заниматься пригласительными.
— Так твоему сыночку сначала надо развестись, — едко подмечает моя бывшая теща, — бессовестный, без развода и лезет к моей дочери. Кто его таким воспитал?
Уходят. тяжелая железная дверь с громким скрежетом закрывается за ними, и Мира, красная от смущения, медленно выдыхает:
— Оказывается и в сорок пять можно стесняться поцелуев…
Только я хочу осмелеть и тоже ей ответить поцелуем, как на крыльцо выходит отец Миры.
Строгий, мрачный и неторопливый.
Он медленно спускается по ступенькам, неспешно шагает к нам. Останавливается перед нами и тяжело вздыхает, глядя на Миру:
— Прости меня.
Глаза у Миры округляются.
Да что там.
У меня самого заплывший глаз приоткрывается от шока.
Этот старый вредный козел не знает таких слов.
Не знал.
— Что? — переспрашивает Мира и не моргает.
— Прости меня, — мой бывший тесть продолжает хмуриться. — Все могла быть иначе, Мира.
Теперь я это знаю.
Опять молчание, и когда Александр хочет уже уйти, то Мира решительно резко хватает его за руку и разворачивает к себе:
— Сделай, что бы теперь все иначе.
— Теперь? Когда я могу в любой момент инфаркт поймать?
— Тогда зачем просишь простить тебя? — Мира задает резонные вопрос. — Да, тебе семьдесят, но будет и восемьдесят…
— Как далеко ты заглядываешь дочка…
— Это еще десять, а, может, еще больше, папа, — шипит Мира. — Так проживи эти десять лет не так, как жил…
— Смогу ли я?
— Сможешь! — зло и уверенно рявкает Мира.
— Что ты распустил сопли? Мама тебе за сопли разве уважала? — пауза дрожащий шепот. — Любила…
Глаза моего тестя темнеют от подступающих слез, белки краснеют и он отворачивается. Шагает к крыльцу, нервно приглаживая седые волосы. Замечаю, что у него дрожит рука.
— Какой-же он все-таки говнюк, — шипит Мира.
— А со слухом у меня все в порядке Мира, — Александр оглядывается и щурится, — если я говнюк, то ты говнючка.
