— Ты считаешь, что меня это должно расстроить? Впечатлить? Удивить? Я сам на тебе женился из-за договоренностей наших отцов.
В нем ничего ко мне нет, как и не было.
Расстраивает ли меня это?
Нет. Я все эти годы знала, за кем я замужем, но слова Вики меня возмутили.
Он был готов трахать мать невестки.
А как же элементарные приличия и принципы?
Даже у гуляющих мужчин они должны быть.
У Саши они были. Где-то глубоко под слоем дерьма, но были. У Виталия – нет. Никогда не было.
Но зря он считает, что я опять просто заткнусь, а после мою агрессию выплесну на кого-нибудь другого.
Психи моего сына, его метания, его отчаяние… обожгли меня.
— Вот ты продолжаешь считать себя умным и крутым мужиком, — пробегаю пальцем по краю чашки, — но сына-то чужого воспитал.
Теперь в его глазах горит не гнев.
Он растерян.
Его лицо, еще секунду назад застывшее в маске цинизма, обваливается. Щеки опадают. Глаза становятся круглыми, невидящими, как у рыбы, выброшенной на берег.
Он смотрит на меня, но не видит. Видит пустоту.
Или – страшную возможность. Рот приоткрыт. Дыхание замерло. Он не может вымолвить ни звука. Ни отрицания. Ни ругани. Ничего.
— Что ты… несешь…
— Помнишь нашего садовника? — я делаю невозмутимый глоток. — Генадий…
Мне двадцать, а ему было сорок. Мощный мужик такой с черными внимательными глазами и всегда потный. Часто работал лишь в одних штанах, и поде его загорелой кожей соблазнительно перекатывались мышцы.
Он меня как-то застал ревущей в беседке за живым лабиринтом. Я там спряталась от криков Виталия, который был недоволен тем, что я слишком долго болтала с подругой.
В общем, Гена утешил меня, а после на следующий день уволился и пустился в бега от греха подальше.
Его утешение могло стоить ему жизни, если бы все вскрылось.
Но сейчас он вероятно уже и сам помер от естественных причин.
Я родила Пашу, и Паша не был сыном Виталия, но никто и подумать не мог, что я способна на подобную гнусность.
Женщина рядом с нелюбимым и нелюбящим мужем способна на многое.
Я не отвожу взгляда от Виталия.
Смотрю в его испуганные глаза. Вижу панику. Вижу ужас. Вижу… осознание.
— Ты лжешь…
— Нет, — качаю головой. — Паша не твой сын, — расплываюсь в улыбке, — сюрприз.
Он вскакивает. Неловко, толчком, чуть не опрокидывая кресло. Стоит надо мной, дыша тяжело, гневно. Запах его одеколона, обычно едва уловимый, сейчас кажется резким, агрессивным, смешиваясь с запахом кофе и сладкого джема.
Я не боюсь.
— Я тебя убью! — рявкает Виталий, а затем замирает.
