В строгом сером костюме, шелковый шарф небрежно-идеально повязан. Лицо – маска. Но глаза... глаза сканируют пространство молниеносно: Мира с заплаканным лицом, я с протянутой к ней рукой, Александр у своего «мерса», бледный как смерть. На Александре ее взгляд застывает.
В глазах что-то мелькает. Молния боли? Гнева? Но мгновенно гаснет. Заменяется привычной, непроницаемой сдержанностью. Она делает шаг на асфальт. Ее низкий и устойчивый каблук цокает четко и громко.
Я вижу, как кадык Александра опять дергается.
— Мама? — удивленно шепчет Мира.
50
Мои пальцы дрожат – мелкой, неконтролируемой дрожью. Слезы высохли, оставив на щеках липкие, соленые дорожки и жжение под веками. Рядом – Паша. Молчаливый, напряженный столб.
Он смотрит на мою маму, как на призрак, явившийся в самый неожиданный момент.
Из такси выныривает усатый водила, красный от злости:
— А заплатить, гражданка?! — рявкает он, шагая к маме.
Мама медленно поворачивает к нему голову. Всего лишь поворачивает. Ее взгляд – не гневный, не кричащий.
Уничижительный. Так смотрят на назойливую муху, которую вот-вот прихлопнут.
Таксист замирает на полшага. Рот его еще открыт для крика, но звук застревает. Он смотрит в эти ледяные и что-то в нем ломается.
Он медленно, почти крадучись, отступает к своей машине и прячется за рулем. Без единого слова.
Мамин взгляд плывет через дорогу на женщину, что меня родила и на ее зятя.
Кажется весь мир замирает.
Мама стоит прямо, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят.
В ней – внутренняя сталь, власть, бесстрашие. Она смотрит на ту женщину не со злостью, а с… презрительным любопытством.
Как на экспонат в музее человеческой низости, который давно утратил способность удивлять или пугать.
Ее лицо абсолютно спокойно. Ни тени волнения, страха перед прошлым, которое сейчас материализовалось в виде этой постаревшей, озлобленной женщины.
А та… Я вижу, как она вся съеживается под этим взглядом.
Как ее костлявые плечи опускаются еще ниже. Глаза, блеклые и водянистые, расширяются.
Вот мою маму она узнала.
Поняла, кто приехал.
В ее позе – только трусость, слабость, желание слиться с землей. Ни капли былой наглости или бравады. Только страх перед этой холодной, безупречной силой, стоящей через дорогу.
Моя биологическая мать резко хватает зятя за резинку треников. Тот, ошарашенный, пытается что-то буркнуть, но она тянет его за собой к калитке, к спасительной тени дома.
Ее движения панические, неуклюжие.
